Эксперимент «Исола»

Я глянул на Лотту. Она так и грызла ногти, глядя в темное окно. Я постарался сделать вид, что говорю искренне, хотя слова выбирал очень тщательно. Надо было сказать не слишком мало и не слишком много.

– Насколько я понял, Анна – один из самых интересных кандидатов, но никто не знает, как она преодолеет стрессовую ситуацию. Поэтому наверху решили, что я буду приглядывать за ней, чтобы знать, выдержит ли она.

Лотта как будто сомневалась.

– Не понимаю. Зачем посылать сюда кого-то, кто может не выдержать?

– Это все, что мне известно. Конечно, в ее прошлом есть туманные моменты, но насколько я знаю, ее хотели проверить именно в надежде, что она справится. Человек с ее опытом и знаниями обязательно должен был попасть в число кандидатов.

– Но, Генри… – Юн явно пытался осмыслить сказанное. – А ты тогда кто? Один из кандидатов? Или служишь в тайной полиции?

– Вряд ли я имею право говорить об этом, – ответил я и продолжил, прежде чем он успел сказать что-нибудь еще: – Я рассказываю об этом потому, что как исполнитель задания я имею право привезти на остров оружие – оружие, которое мне разрешено применять с учетом моего военного звания и сложившихся обстоятельств. А теперь этого оружия нет.

– Да что ты несешь? – возмутился Юн.

– Исчезло мое служебное оружие… И я хочу знать, не прихватил ли его кто-то из вас. Так что у меня к вам один вопрос, и я искренне хочу, чтобы вы ответили на него честно. И прежде чем вы дадите ответ – подумайте вот о чем: где-то на этом острове – заряженное боевыми патронами оружие, а четыре человека уже умерли либо пропали без следа. Объяснить вам, насколько серьезно сложившееся положение? – Я смотрел то на Лотту, то на Юна, пытаясь установить с ними зрительный контакт. – Пистолет взял кто-то из вас?

В ответ Юн равнодушно уставился на меня и медленно покачал головой. Я постарался поймать взгляд Лотты. Она больше не могла отводить глаза и заговорила:

– Я не брала твой пистолет. Но я тоже была не вполне честна. Конечно, я здесь как кандидат, но у меня есть и другое задание. Я должна наблюдать за всеми остальными и докладывать секретарю, как обстоят дела.

Я тут же вцепился в нее мертвой хваткой.

– Как именно ты должна была ему докладывать?

– Я бы предпочла не говорить. – Лотта заерзала.

– А спутниковый телефон? – спросил я.

Она дернулась.

– Откуда ты знаешь?

– Не будь такой подозрительной. Мы с Анной видели тебя за домом в первый вечер. Ты не слишком таилась.

Лотта явно огорчилась.

– Это как вообще понимать? – взорвался Юн, который теперь только по-настоящему обрел дар слова. – Значит, ты все это время преспокойно нажимала на кнопки? Так возьми, ради бога, свой телефон и вызови помощь! Чего ты ждешь?

– У меня его больше нет. – Вид у Лотты стал еще несчастнее.

– Что? Но где тогда эта хрень?

– Его украли. Пропал еще в первые сутки.

Юн вскочил со стула и принялся ходить туда-сюда. Внезапно он остановился и с ненавистью уставился на нас.

– Да что вы оба за люди? У одной телефон, у другого пистолет – и вы сначала молчите об этом, а потом умудрились потерять вещи, от которых было бы столько пользы! МЫ СИДИМ НА СРАНОМ ОСТРОВЕ! ЗДЕСЬ ПРОСТО НЕГДЕ ЧТО-ТО ПОТЕРЯТЬ!

Мы с Лоттой промолчали. Врыв, кажется, лишил Юна последних сил; он снова сел на стул и потерянно уставился на Лотту.

– Телефон, значит. Почему ты ничего не сказала?

– Может, потому, что у меня с самого начала был строгий приказ молчать о нем?

Казалось, Лотта вот-вот расплачется, как в конце долгой ссоры на повышенных тонах.

– За кем ты должна была следить и в чем отчитываться? – спросил я.

– Забавно, что именно тебя это интересует. – Она повернулась ко мне, прищурилась.

– Почему?

– Потому что я должна была следить за тобой.

Ситуация выскользнула у меня из рук, словно мыло в ванне.

– За мной?

– Да, за тобой.

Пытаясь выиграть время и вернуть себе инициативу, я встал со стула и подошел к кофеварке. Повернувшись спиной к остальным, я взял колбу и медленно налил себе чашку, одновременно лихорадочно соображая.


– Почему? – спросил я, все еще стоя спиной к сидящим.

– После всего, что я услышала – именно ты должен оказаться Черным Петером, непредсказуемым кандидатом. – В голосе Лотты звучало легкое злорадство.

Я прикрыл глаза рукой. Это уж слишком. Такого я не ожидал. Я проклинал секретаря с его любовью к таинственности. Насколько мне было бы легче, если бы я знал все это с самого начала.

Лотта продолжала, теперь в ее голосе звучали истеричные нотки:

– Вот ты рассказываешь про какое-то загадочное военное задание, выполняя которое ты привез оружие на остров. Скажи мне, почему я не должна считать убийцей тебя?

Теперь я точно потерял контроль над ситуацией; надо было срочно вернуть его. Я шагнул к Лотте, но она попятилась, и ее голос сорвался на фальцет.

– Не подходи! Это ты! Господи, это же ты! Какая я дура! Как я могла этого не понимать? Ты был с Анной, ты был в море с Полковником, это ты, ты, ты, ТЫ, ТЫ, ТЫ, ПРОКЛЯТЫЙ УБИЙЦА, УБИЙЦА!

Я шагнул к Лотте и дал ей пощечину. В наставшей после удара изумленной плотной тишине я взял ее лицо в ладони и, пристально глядя ей в глаза, сказал со всем спокойствием, на какое только оказался способен:

– Я не убийца.

Лотта уставилась на меня. Вытаращенные в панике глаза едва не вылезали из орбит. Не позволяя ей отвести взгляд, я повторил тихо и спокойно:

– Я не убийца. Ты должна мне верить.

Лотта вдруг обмякла и опустила взгляд.

– Прости, – прошептала она. – Прости. Мне так страшно.

Я продолжал держать ее, уже не так жестко. Мне казалось, что, поддерживая ладонями ее голову, я удерживаю все ее тело.

– У тебя есть полное право бояться. В такой напряженной ситуации обычных реакций не бывает. Но если мы хотим выбраться отсюда живыми, мы должны поддерживать друг друга. Нам надо продержаться до завтрашнего вечера, пока не придет катер – он сейчас наша единственная надежда.

– Если катер придет. – У Юна был голос сломленного человека. – Кто знает, что здесь творится на самом деле? Может, нас просто собрали тут, чтобы избавиться ото всех разом. Что через несколько дней напишут в газетах? Крушение самолета? Автокатастрофа? Вы об этом подумали? Может, кто-то решил поквитаться с нами? Может, никакого проекта вообще не существует?

Я почувствовал, как по салону снова расползается паника. Лотта дрожала всем телом. Я постарался перехватить инициативу.

– В любом случае мы пока ничего не можем сделать. Сейчас ночь, темно, мы никого не найдем, даже если станем искать. Предлагаю прилечь – всем в одной комнате. Или каждый у себя, за запертой дверью, или все спят в одной комнате. Как только рассветет, мы еще раз обыщем остров, будем искать Франциску и остальных. А сейчас мы слишком устали и слишком напуганы. Чтобы что-то сделать, нам нужны отдых и свет.

Я посмотрел на одного, потом на другого. Две пары испуганных, уставших, покрасневших глаз уставились на меня в ответ. Юн коротко кивнул. Лотта так и стояла рядом со мной; она прислонилась ко мне и тронула меня за руку. Кажется, мне удалось успокоить ее, и она хотя бы не думала больше, что я собираюсь убить ее.

– Можно мне лечь спать у тебя? – очень тихо спросила она.

– Конечно. А ты как? – Я повернулся к Юну. – У меня на полу достаточно места.

Он помотал головой.

– Я уж к себе.

– Запри дверь.

– Напоминать не обязательно.

Он встал со стула и, неожиданно тяжело ступая, вышел из кухни. Мы с Лоттой стали подниматься по лестнице следом за ним.





Анна




Когда они ушли наверх, я осталась стоять в кухонной стене. Надо было привести в порядок дыхание и мысли. Подняться следом за Генри, Юном и Лоттой? Или спуститься в подвал и попытаться осмыслить все, что я только что услышала? У меня голова шла кругом. Я словно оказалась на маскараде, где участники внезапно сняли маски – лишь для того, чтобы продемонстрировать оказавшиеся под ними новые, несуразно-уродливые. Следила ли Лотта за Генри? Следил ли Генри за мной? Или Юн прав и кто-то хочет избавиться от всех нас разом? Но почему? Дикое предположение, но сейчас оно – единственное объяснение происходящему. Версии возникали и лопались, как мыльные пузыри. Я усиленно задышала, мне казалось, что я сейчас потеряю сознание. Мне вдруг стало тесно в стенах, они словно медленно сдавливали мне грудь. То самое, хорошо знакомое мне чувство – словно тонешь внутри, в своем собственном теле.

Я поняла: надо выбираться, пока паническая атака не накрыла меня с головой, и мелкими шажками двинулась в стене вниз. Ввалившись в подвал, я встала на четвереньки, тяжело дыша. Голова кружилась, трахея казалась перетянутой, но чем больше я старалась вдохнуть, тем сильнее кружилась голова. Губы начали неметь, руки теряли чувствительность. Я знала, что со мной происходит, но остановить это не могла.

Я легла на пол в позе эмбриона и попыталась проследить взглядом за контурами плинтуса – в точности как я научилась. “Дыхание по квадрату”, так это называлось в какой-то книжке по саморазвитию, которой меня снабдили, когда панические атаки в Кызылкуме пошли одна за другой. Иногда это помогало, но сейчас применять такой трюк было уже поздно. От лежания на боку меня затошнило, я хотела повернуться на живот, но стало еще хуже. Я чувствовала себя так, будто каждой части тела, каждому органу, каждой клетке хотелось блевать. Я хотела сесть, но голова кружилась слишком сильно, и я осталась лежать на спине, согнув ноги и растирая лицо руками, словно чтобы убедиться, что я никуда не исчезла.

Из-за желтого света казалось, что подвал стал меньше и каким-то тесным. Я попыталась прогнать мысль о том, что кислород кончается, но не вышло. Вот что отвратительно в панической атаке: стоит подумать о чем-нибудь – и уже кажется, что это правда, насколько бы невероятной, нереалистичной ни была мысль. Сердце трепыхалось, как у мыши. Потолок опускался все ниже, дышать становилось все труднее, перед глазами поплыли черные пятна. Я снова скорчилась в позе эмбриона и постаралась сфокусировать взгляд на стенных часах; шли минуты – десять, пятнадцать, тридцать. Ужас накатывал волнами и отступал, но не уходил.

И тогда пришла мысль о пузырьке с таблетками, который я прихватила в медпункте. Или помнила о нем все это время? Неужели я просто ждала подходящего случая, чтобы открыть пузырек? Идеального предлога?



Из Кызылкума я вернулась с зависимостью от препарата под названием FLL. Во всяком случае, так говорили врачи. Сама я была в этом не так уверена. Эти таблетки дал мне в палаточном госпитале один из врачей, когда я пожаловалась на сложности с концентрацией внимания: чем больше ситуация в Кызылкуме выходила из-под контроля, тем труднее мне было делать дела по порядку. Головная боль после взрывов могла продолжаться неделями. В голове постоянно шумело, все громче и громче. Врач, давший мне таблетки, объяснил, что это экспериментальное лекарство для людей, у которых диагностировали серьезные проблемы с концентрацией. Еще он объяснил, что лекарство только проходит испытания; даже при том, что на большинство испытуемых лекарство оказало положительное воздействие, никто не знает, каков долговременный эффект. Но неприятность с препаратом FLL заключалась не в том, что оно не прошло достаточного числа клинических испытаний, чтобы его признали пригодным для домашнего лечения; самая жуть была в том, что оно отлично работало. Мой внутренний мир больше не вертелся колесом; он улегся в голове, идеально упорядоченный и рассортированный. Я вдруг обрела способность оставаться сосредоточенной до тех пор, пока дело не будет окончено, даже если вокруг меня царил хаос.