Элегантность ёжика

Я понимала только, что мы стоим в коридоре, на пороге туалета и что положение – смехотворнее некуда.

– А-а! – промычала я. – Ну да. Я очень удивилась. (А память о грехах, едва лишь я опомнилась, развеялась как дым.)

– Не вы первая, – деликатно сказал месье Одзу, но мне почудилось, что верхняя его губа смешливо дрогнула.

– «Реквием» в туалете – какой… оригинальный выбор. – Я постепенно приходила в себя, но, сказав это, ужаснулась – куда меня несет! Между тем мы все так же стояли в коридоре, лицом к лицу, переминаясь и не очень понимая, как себя вести.

Месье Одзу смотрел на меня.

Я – на него.

Вдруг что-то странно клокотнуло у меня в груди, как будто дверца приоткрылась и захлопнулась. Потом тихонько затряслось все тело, и унять эту дрожь я никак не могла, а тут еще – только этого и не хватало! – трясучка, похоже, перекинулась на плечи месье Одзу.

Но мы еще стояли в нерешительности.

С губ месье Одзу слетело еле слышное «кху‑кху‑кху».

И точно такое же слабенькое, но непреодолимое «кху‑кху‑кху» затрепетало у меня в горле.

«Кху‑кху‑кху», – тихонько давились мы оба и недоверчиво глядели друг на друга.

Потом его «кху-кху» пробилось и усилилось.

Мое же перешло в регистр сирены.

Мы снова посмотрели друг на друга, а «кху-кху-кху» рвалось из легких все неудержимее. Стоило ему утихнуть, как мы снова встречались глазами и начинался новый спазм. У меня от смеха заболел живот, по щекам месье Одзу катились слезы.

Не знаю, сколько времени мы хохотали так перед раскрытой дверью в туалет. Пока не обессилели вконец. И лишь тогда, не потому, что отсмеялись, а просто от усталости, унялись.

Первым вышел на финиш месье Одзу.

– Пойдемте назад, – проговорил он, с трудом переводя дух.





15. Весьма культурная дикарка




– С вами не соскучишься, – это первое, что сказал месье Одзу, когда мы вернулись на кухню и я, поудобнее устроившись на своем табурете, принялась потягивать теплое саке, которое, честно говоря, не очень-то пришлось мне по вкусу. – Вы необыкновенная личность, – продолжил месье Одзу и подвинул ко мне белую пиалу с мелкими пельмешками, судя по виду, не жареными и не сваренными на пару, а как бы то и другое вместе. Рядом с пиалой он поставил чашечку с соевым соусом и объявил: – Гиоза.

– Напротив, – возразила я. – По-моему, я самая обыкновенная. Консьержка как консьержка. И жизнь у меня самая что ни на есть заурядная.

– Консьержка, которая читает Толстого и слушает Моцарта. Вот не знал, что это обычное дело среди ваших коллег. – Месье Одзу хитро мне подмигнул.

Он по-домашнему расположился справа от меня, вооружился палочками и тоже стал уплетать свою порцию гиоза.

Никогда в жизни мне не было так хорошо. Как бы сказать? Первый раз я чувствовала себя настолько спокойно в присутствии другого человека. Даже с Мануэлой, которой я бы доверила свою жизнь, я не ощущаю себя в полной безопасности, потому что между нами нет такого взаимопонимания. Одно дело – доверить жизнь, и совсем другое – открыть душу; я люблю Мануэлу, как сестру, но не могу разделить с ней ту малую толику мыслей и эмоций, которые составляют смысл моего несуразного существования и которые я скрываю от всего мира.

Я подцепляла палочками и отправляла в рот гиоза с кориандром и пряным мясом и удивительно непринужденно болтала с месье Одзу, как будто мы были знакомы целую вечность.

– Ну, надо же и мне как-то развлекаться. Я хожу в районную библиотеку и беру там все, что есть.

– Вы любите голландскую живопись? – спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил: – Если бы вам сказали, что можно спасти что-нибудь одно: или голландскую живопись, или итальянскую, – что бы вы выбрали?

Мы вступили в шуточный диспут, я с жаром защищала кисть Вермеера, но очень скоро оказалось, что по сути наши мнения сходятся.

– По-вашему, это кощунство? – спросила я.

– Ничуть, мадам, – ответил он, изящно помахивая пельменем над пиалой, точно маятником, – ничуть! Но можете ли вы себе представить, чтобы для украшения коридора я заказал копию Микеланджело? Лапшу надо окунать вот в этот соус, – продолжал он и поставил передо мной плетенку с длинной лапшой и сине-зеленую миску, от которой пахло… фисташками. – Это залу рамен, блюдо из холодной лапши, соус к нему подают сладковатый. Попробуйте и скажите, как вам понравилось. – Он протянул мне большую полотняную салфетку. – Тут неизбежны некоторые издержки, смотрите не испачкайте платье.

– Спасибо, – откликнулась я, зачем-то прибавила: – Оно не мое. – И, совсем осмелев, призналась: – Понимаете, я давно уже живу одна, никуда не выхожу. И боюсь, превратилась в… дикарку.

– Если вы и дикарка, то весьма культурная, – улыбнулся месье Одзу.

Лапша с фисташковым соусом была изумительно вкусная. А вот состояние платья Марии оставляло желать лучшего. Не так-то просто обмакнуть в жидкий соус целый метр лапши и запихнуть в рот, не забрызгавшись. Месье Одзу расправлялся со своей очень ловко и довольно шумно, поэтому и я без всякого стеснения засасывала длинные петли.

– Нет, серьезно, – сказал месье Одзу, – это же поразительно! Вашего кота зовут Лев, моих кота и кошку – Левин и Кити, мы оба любим Толстого и голландскую живопись и живем в одном подъезде. Какова вероятность такого совпадения?

– Напрасно вы подарили мне это роскошное издание, – сказала я. – Не стоило.


– Это доставило вам удовольствие?

– Конечно, но еще и напугало. Я ведь очень стараюсь никому ничего не показывать и не хотела бы, чтоб все здесь поняли…

– …кто вы такая? – закончил месье Одзу. – Но почему?

– Не хочу лишних сложностей. Людям не нравится, когда консьержка корчит из себя невесть что.

– Почему же корчит? Вы ничего из себя не корчите, у вас на самом деле хороший вкус, вы много знаете, вы умны!

– Но я консьержка! И потом, у меня нет никакого образования, я совсем из другого круга.

– Подумаешь, большое дело! – воскликнул месье Одзу. И надо же, точь-в‑точь как Мануэла!

Я рассмеялась – он вопросительно посмотрел на меня.

– Это любимое выражение моей лучшей подруги, – объяснила я.

– И что эта подруга говорит о вашей… скрытности?

Понятия не имею!

– Вы ее знаете, – сказала я вместо ответа. – Это Мануэла.

– А-а, мадам Лопес? Она ваша подруга?

– Единственная.

– Благородная дама, настоящая аристократка, – сказал месье Одзу. – Вот видите. Не вы одна нарушаете каноны. И что тут плохого? Мы, черт побери, живем в двадцать первом веке!

– Кто были ваши родители? – спросила я, слегка ужасаясь своей бесцеремонности.

Месье Одзу, наверное, думает, что сословные различия исчезли вместе с Эмилем Золя.

– Отец был дипломатом, а матери я не знал, она умерла вскоре после моего рождения.

– Простите, – пробормотала я.

Он махнул рукой – дескать, это было давно.

А я продолжила:

– Вы сын дипломата, а я дочь бедных крестьян. И чтобы я ужинала с вами, в вашем доме – это совершенно немыслимо.

– Однако вы сегодня ужинаете со мной, в моем доме, – сказал он и добавил с очень милой улыбкой: – И это для меня большая честь.

Так мы и болтали, приятно и весело. О чем только не говорили: о Ясудзиро Одзу (дальний родственник), о Левине, Толстом и как они косили вместе с мужиками, об изгнании и неистребимом своеобразии разных культур – обо всем, что только взбредало на ум, и всегда с увлечением, наслаждаясь последними мотками лапши и еще больше – неправдоподобным сходством наших взглядов.

– Зовите меня лучше Какуро, – предложил месье Одзу, – это не так пышно. А я, если позволите, буду вас звать Рене.

И я охотно согласилась. Откуда такая легкость, такое неожиданное сродство? Но от саке в мозгу приятная ленца, подумаем об этом позже.

– Вы знаете, что такое азуки? – спросил вдруг Какуро.

– Горы в Киото… – Я улыбнулась этому воспоминанию о каплях вечности.

– Что-что? – переспросил он.

– Горы в Киото такого же сизого цвета, как фасоль азуки. – Я попыталась говорить не так бессвязно.

– Ах да, это ведь из какого-то фильма? – спросил Какуро.

– Из «Сестер Мунаката», сцена в самом конце.

– Я его видел, только очень давно, и плохо помню.

– И камелию в храме на мху, наверное, не помните?

– Нет. Но теперь охотно посмотрел бы этот фильм еще раз. Что, если как-нибудь на днях мы это сделаем вместе?

– У меня есть кассета, – сказала я. – Я ее еще не сдала в библиотеку.

– Может, в выходные?

– А у вас есть видеомагнитофон? – спросила я.