Элегантность ёжика

В семь утра позвонили в дверь.

Я не сразу очнулась. Два часа сна не способствуют человеколюбию, а настойчивые звонки, не умолкавшие все время, пока я натягивала платье, влезала в тапочки и приглаживала рукой непривычно взбитые волосы, тем более не прибавили мне альтруизма.

Я открыла дверь – на пороге стояла Коломба Жосс.

– Вы что, застряли в пробке? – сказала она.

Я не поверила своим ушам.

– Сейчас семь часов.

Коломба спокойно смотрела на меня:

– Да. Ну и что?

– Привратницкая открывается в восемь, – сказала я, с большим трудом подавляя раздражение.

– Как это – в восемь? – возмутилась Коломба. – Разве есть какие-то часы работы?

Нет, комната консьержки все равно что храм Божий, где не действуют ни социальный прогресс, ни трудовое законодательство!

– Есть, – только и смогла я из себя выжать.

– А-а! – сказала она ленивым голосом. – Ну, раз уж я пришла…

– …вы зайдете попозже, – сказала я, захлопнула дверь у нее перед носом и пошла ставить чайник.

Сквозь застекленную дверь мне было слышно, как она взвизгнула: «Ну, знаете, это уж слишком!» – потом в бешенстве повернулась и ткнула кнопку вызова лифта.

Коломба – старшая дочка Жоссов. Длинная, белокурая, одевается, как нищая цыганка. Терпеть не могу эту извращенческую прихоть богатых одеваться, как бедные люди: в обвислые балахоны, серые холщовые шапочки, грубые ботинки, бесформенные свитеры поверх рубашки в цветочек. Это не только уродливо, но еще и оскорбительно: самое худшее презрение – это презрение богатых к вкусам бедняков.

К несчастью, Коломба отлично учится. Осенью поступила в Высшую школу на философский факультет.

Я заварила чай, намазала сухарики вареньем из мирабели, стараясь, чтобы руки не тряслись от злости, а голова меж тем медленно, но верно наливалась болью. Все еще взвинченная, я приняла душ, оделась, оделила Льва его омерзительными лакомствами (куском студня из головизны и липкими остатками свиной кожи), вышла во двор, выкатила мусорный бак на улицу, выгнала Нептуна из мусорного чулана и в восемь часов, запыхавшись от всей этой возни, но нисколько не успокоившись, вернулась на кухню.

У Жоссов есть еще младшая дочка Палома, такая скромная и незаметная, что я ее, кажется, никогда не вижу, хоть она каждый день ходит в школу. Ее-то ровно в восемь Коломба прислала ко мне вместо себя.

Трусливая уловка.

Бедная девочка (сколько ей лет? одиннадцать? двенадцать?) навытяжку стояла на коврике у порога. Я глубоко вздохнула – не дай бог перенести гнев против старшей сестры на невинную голову младшей – и попыталась любезно улыбнуться.

– Здравствуй, Палома.

Девочка нерешительно теребила розовый жилетик.

– Здравствуйте, – сказала она тонким голоском.

Я вгляделась в ее лицо. Как же я раньше не замечала? Есть дети, наделенные редким даром обескураживать взрослых. Они держатся совсем не так, как ждешь от ребенка. Они какие-то слишком серьезные, обстоятельные, невозмутимые и в то же время удивительно прозорливые. Да, именно прозорливые. Присмотревшись к Паломе, я нашла в ней явственные признаки холодного ума и острой проницательности, которые, верно, потому принимала за простую сдержанность, что не могла себе представить, чтобы сестра дуры Коломбы оказалась судьей человеческого рода.

– Коломба просила меня передать вам, что ей должны принести очень важные бумаги, – сказала Палома.

– Хорошо, – ответила я, стараясь не сбиться на сладкий тон, каким обычно взрослые разговаривают с детьми, это, пожалуй, так же оскорбительно, как манера богачей одеваться простецки.

– Она спрашивает, не можете ли вы принести конверт нам домой.

– Я принесу.

– Спасибо, – сказала Палома, но не ушла.

Интересно.

Она спокойно стояла, опустив руки и чуть приоткрыв рот, стояла и не двигалась. Аккуратные косички, очки в розовой оправе и очень большие светлые глаза.

– Хочешь чашечку какао? – сказала я единственное, что пришло в голову.

Она кивнула, все так же бесстрастно.

– Тогда заходи. Я как раз пью чай.

Дверь я оставила открытой настежь, чтоб никто не мог сказать, будто я похитила ребенка.

– Я предпочла бы тоже чаю, если вас не затруднит, – попросила Палома.


– Пожалуйста. – Я слегка удивилась и подумала: все одно к одному – судья человеческого рода, изысканные выражения, любит чай.

Палома села на стул и, пока я наливала ей жасминовый чай, болтала ногами и пристально глядела на меня. Я придвинула ей чашку и тоже села за стол.

– Сестра считает меня идиоткой, вот и приходится выполнять такие поручения, – сказала девочка, со вкусом, как настоящий ценитель, отхлебнув большой глоток чаю. – Сама она по вечерам в компании приятелей пьет, курит и разговаривает на сленге подростков из предместья, потому что уверена, что никому и в голову не придет усомниться в ее интеллекте.

Что ж, очень в духе моды а‑ля бомж.

– А поскольку она не только дрянь, но еще и трусиха, то прислала меня. – Палома все так же не сводила с меня своих больших ясных глаз.

– Что ж, это дало нам возможность познакомиться поближе, – вежливо сказала я.

– А можно я приду еще? – спросила она, и в ее голосе мне послышалось что-то жалобное.

– Конечно, – ответила я, – приходи, когда захочешь. Правда, боюсь, тебе будет скучно. Тут у меня нет никаких развлечений.

– Да мне как раз и нужно посидеть спокойно! – воскликнула она.

– А дома, в своей комнате, ты не можешь посидеть спокойно?

– Нет. Когда все знают, где я, спокойно посидеть нельзя. Раньше я пряталась. Но теперь все мои укрытия известны.

– Сюда ведь тоже постоянно кто-то заходит. Я не уверена, что тебе тут будет спокойно думаться.

– Я могла бы устроиться вон там. – Она показала на кресло перед включенным на минимальный звук телевизором. – Люди приходят к вам, мне они не будут мешать.

– Что ж, я согласна, – сказала я. – Но надо спросить разрешения у твоей мамы.

В открытую дверь заглянула Мануэла – она заступает на работу в половине девятого – и уже открыла рот, чтобы что-то сказать, как вдруг увидела сидящую перед чашкой чая девочку.

– Заходите, – сказала я. – Мы с Паломой решили перекусить и поболтать.

Мануэла подняла бровь. По-португальски это должно означать: что она тут делает? Я легонько пожала плечами. Мануэла озадаченно поджала губы, но, изнывая от нетерпения, все же спросила:

– Ну как?

– Вы можете зайти попозже? – спросила я и весело улыбнулась.

– Ну-ну! – понимающе кивнула Мануэла, увидев эту улыбку. – Ладно, зайду потом, как обычно. – Она опять взглянула на Палому и прибавила: – Попозже. – И вежливо простилась: – До свидания, мадемуазель.

– До свидания, – ответила Палома и первый раз за все время улыбнулась, какой-то вялой, похожей на гримаску улыбкой, от которой у меня защемило сердце.

– Тебе пора домой, – сказала я. – А то родители будут беспокоиться.

Она встала, нехотя пошла к двери и прежде, чем выйти, сказала:

– Несомненно, вы очень умная. – И, не дождавшись ответа (я онемела от изумления), заключила: – Вы нашли отличное укрытие.





2. Невидимое




Депеша, которую курьер принес для Ее Хамского Величества Коломбы, была открыта.

Конверт и не думали заклеивать, даже белую защитную полоску с клапана не сняли. Раззявленный, как старый драный ботинок, он оставлял на виду скрепленную спиралью рукопись.

Почему отправитель не потрудился запечатать пакет? По моему разумению, причиной послужила не столько вера в порядочность курьеров и консьержек, сколько уверенность в том, что содержимое их не заинтересует.

Первый раз в жизни, клянусь всеми богами и покорнейше прошу принять во внимание обстоятельства (бессонная ночь, летний дождь, Палома и т. д.), я сделала такое. Осторожно достала из конверта рукопись.

Коломба Жосс. «Аргумент potentia dei absoluta». Дипломная работа. Научный руководитель – профессор Мариан. Университет Париж I – Сорбонна.

К обложке прикреплена записка:

Дорогая Коломба Жосс!

Вот мои замечания. Благодарю за курьера. Увидимся завтра в Сольшуар.

Ваш Ж. Мариан.