Фабрика 17

Он в недоумении поглядел на Машеньку, продолжавшую упоенно рисовать мелом на полу. Она ничего не замечала и даже не догадывалась, что мужчина на стуле разрушает ей жизнь.

– Балда! Я об Алине! Иногда кажется, ты не от мира сего. Дуралей и тупица, настоящий гуманитарий.

– С Алиной не расстанусь, – заявил он. – Ни при каких условиях.

– Ты должен!

– Никому ничего я не должен.

– Так будет лучше для вас обоих. Сломаешь ей жизнь и лишишь будущего. Отступись.

– А иначе что? – язвительно спросил он и посмотрел Рее в глаза. – Если я не брошу Алину, что произойдет? Небеса рухнут? Полиция нравов нагрянет?

– Сам знаешь. Ты не ошибся, мы со смертью связаны. Я разбираюсь в убийствах, в особенности жестоких и кровавых, – сказала Рея. – Если не оставишь Алину, обещаю, сильно пожалеешь. Это не угроза, а предупреждение. А пока подумай, кто тебя отправил на фабрику.

Рея оскалилась, довольная собой. Разговор закончился, и она с любовью наблюдала, как Машенька сидит на корточках и рисует мелом забавных разноцветных зверушек.





#30.




Коренев проснулся в отвратительном настроении. Сон и бодрствование обменялись местами – он отдыхал днем и уставал ночью. По вечерам уговаривал себя поспать, хотя радости от этого не испытывал, но и бороться с физиологией не собирался, чтобы не впасть в безумие.

Он ясно помнил сон – четче и определенней, чем жизнь на фабрике – муторную, однообразную, лишенную времени и логики. Лицо улыбающейся Реи возникало в воображении и сопровождало любую мысль об Алине. Когда он видел медсестру – это вовсе не обязательно была именно она, – каждый раз его словно пронзало электрическим разрядом.

Кто она такая, думал он о Рее, чтобы запрещать ему встречаться с Алиной? Стерва и истеричка. Впрочем, в ее словах присутствовала определенная логика. Человек, совершивший убийство с увечьями, проявлял явные склонности маньяка. Если бы убийство подкреплялось сообразной целью, никто бы не додумался вырезать язык и измываться над телом. Какое отношение имеет к этому Рея? Она утверждает (она ли? или ее воображаемая проекция?) что убийца принадлежит его ближайшему кругу общения. Есть ли хоть одно логическое основание ей верить?

Пошел на поводу у Реи и прошелся по списку знакомых. Никто и близко не тянул на маньяка. Хотя сколько мрачных и ужасающих личностей пряталось под масками ничем не примечательных граждан – учителей, водителей, врачей. Почему бы таинственному злодею не оказаться Знаменским? Тоже подозрительный субъект, если разобраться. А если копнуть глубже, никому доверять нельзя, даже себе, как говорит Подсыпкин.

Нет, так и свихнуться можно, решил он. Нужно бежать. Ему отрезали каналы общения с внешним миром, но остатки надежды живы. Если разговоры о Директоре правдивы, он может помочь. По рассказам рабочих, он был человеком добрым и справедливым.

– А что вы знаете о руководстве? – спросил бригадира.

Тот отвлекся от бумажек, которые с усердием заполнял последние полчаса:

– Да черт его знает. Они там, мы тут. Они важные дела решают, им некогда. Я тоже занят.

Он вернулся к столу и продолжил корпеть над очередными бланками с отчетностью. Коренев не интересовался содержимым этих таблиц, но судя по времени их заполнения, ничего хорошего в них не было – обычная рутина ради рутины.

Итак, Директор. Поможет ли он или рассказы о его доброте и всемогуществе лишь сказки? Чем дольше Коренев пребывал на производстве, тем меньше доверял собственному здравому смыслу.

– А вы чем до фабрики занимались? – спросил он, чтобы отвлечься.

На этот раз бригадир призадумался. Даже Кореневу его собственная прошлая жизнь представлялась смутным воспоминанием, настолько далеким и неясным, что он и сам полагал ее игрой воображения.

Задача вспомнить прошлое для бригадира оказалась непосильной. Он нахмурил брови и мучительно сосредоточился.

– Давно было, не упомню, – признал он поражение в битве с памятью.

Коренев помнил, хотя и смутно, словно выдирал подробности из сна, поэтому решил записать воспоминания, пока они не стерлись. Он выделил одну страницу под самые важные записи, чтобы не забыть, кто он был и кем стал.

– А я журналист, – сказал он.

– Кто это?

Коренев удивился вопросу и принял его за шутку, а после вспомнил хроническую убийственную серьезность бригадира и поверил, что тот действительно не помнит. Бригадир не читал газет и не слушал радио, поэтому ничего удивительного не было в том, что он забыл о журналистах.

– Я писал статьи, ходил к разным известным людям и брал у них интервью, то есть вел беседы и записывал на бумагу.

– Зачем? – не понял бригадир.

– Зачем? – переспросил Коренев. – Чтобы развлечь людей, рассказать им новости.

– Интересно, наверное.

– Вовсе нет, – признался Коренев. – Я писал то, что мне не нравилось или было неправдой. Попадались и такие вещи, за которые мне до сих пор стыдно.

– Зачем писать неправду?


Неужели и я тоже забуду, что можно врать, увиливать от вопросов и извращать полуправдой ситуацию до неузнаваемости?

– Меня этот вопрос заботил мало, – признался Коренев. – Ну и кроме того, людям нравится, когда им врут.

– Неужели?! – удивился бригадир. – Не понимаю.

– Представьте, что жизнь – отвратительна и становится хуже день ото дня. Можно даже не представлять, все так и есть, – терпеливо пояснял Коренев. – Еда дорожает, зарплата не растет, жена изменяет, дети – оболтусы, на работе завал, просвета не видно и надежды на улучшение нет. И с этой горой проблем человек возвращается домой, включает телевизор или берет газетку, чтобы почитать ее вприкуску к борщу, щам или кимчхи. И спрашивается, что ему хочется прочитать-посмотреть? Правду? Правду он и так видит каждый день, тошнит от нее хуже редьки. Ему охота прочитать, что жизнь налаживается, а завтра станет лучше, нужно лишь потерпеть, перебороть временные трудности. Посмотрите на других – им вдвое хуже, чем нам. У соседа кобыла сдохла – чем не повод для радости?

– Он не догадывается, что это вранье? – удивился бригадир.

– Догадывается, конечно, знает наверняка, но ему приятно об этом не думать. Так проще жить. Когда не помнишь о проблемах, их как будто бы и нет.

– Странно у вас на большой земле.

В серости фабричного вагончика это воспринималось странным, но ничего необычного в том не было, и местные газеты с хвалебными одами Директору это подтверждали. Стоит ли Кореневу бежать отсюда, если за пределами колючей проволоки живется не лучше. Такое же вранье, но в больших масштабах.

– Я писателем мечтал стать, – сказал он почему-то.

– Получилось?

– Если бы… – протянул Коренев. – Не получилось, талантом не вышел, и трудолюбие не помогло.

– А я ведь тоже стихи писал, – вдруг сообщил бригадир.

– Вы?! – удивился Коренев. По его представлениям бригадир входил в число людей лишенных всякой чувствительности и сентиментальности.

– Я! – сказал бригадир не без гордости. – Их даже опубликовали в поэтическом сборнике.

У Коренева глаза на лоб вылезли. Как такое возможно? Суровый бесчувственный мужик в зеленой каске обскакал его на литературной ниве?! Шах и мат. Остается только найти веревку потолще и сук покрепче.

– Какой сборник?

– Наш, «Фабричные зори». В библиотеке можно взять, зеленая такая книжка.

Фу-ух, выдохнул он. Уровень заводских стихотворных сборников он представлял. Большинство стихотворений имело одинаковое содержание в различных вариациях: «Славься, фабрика, славься! Прославляй наш каторжный труд!», а главным критерием отбора произведений к публикации служило наличие рифмы. Самым страшным была мысль, что эти люди могли в свои шедевры вкладывать настоящее чувство любви к фабрике. Как можно любить трубы, ржавчину, пыль и грязные механизмы, Коренев не понимал и отказывался принимать.

Он уважал бригадира за суровую молчаливость и сдержанность в эмоциях. Никто не олицетворял фабрику полнее, чем этот странный человек с каменным лицом.

– Если бы можно было выбирать, где бы вы хотели оказаться? – спросил Коренев. Он знал ответ: «Здесь, конечно». Для этого человека фабрика должна была казаться идеальным местом, кроме которого больше ничего не существует.

– Далеко. И чем дальше, тем лучше, – ответил бригадир в разрез ожиданиям Коренева. – Но не мы выбираем, где оказаться. Это решается за нас, и нужно привыкать жить в имеющихся условиях. Попал на фабрику, значит, приспосабливайся.

– Я не выбирал, – сказал Коренев. – И оставаться не намерен. Я свободный человек и вправе сам определять, где и чем мне заниматься.

– А никто не выбирал. От тебя зависело, в какой стране родиться? Нет. И тут то же самое. Терпи и привыкай, а если привыкнешь, то полюбишь.

– Фабрику или родину? – уточнил Коренев.

– И то, и другое.

Ерунда какая-то. Он чувствовал подвох, но не мог подобрать подходящие слова для выражения этого несогласия. С какой стати он должен любить все, что дают? Он привык действовать согласно собственным предпочтениям, а не следовать пути, который ему предопределили другие. Человек для того и наделен свободой воли, чтобы самому распоряжаться своей судьбой.

– Пойду, проверю, не текут ли уплотнения, – сказал он, накинул рабочий ватник и отправился в медпункт к Алине.

По пути он прошел мимо мужчины и женщины в белых касках. Он проскочил их на бегу, но пару реплик все-таки долетели и до него.

– Как ужасно! – восклицала женщина и поправляла соскальзывающую каску. – Жуть!

– Думаешь? Может быть, наладится? – возражал мужчина. – Не обязательно, чтобы закончилось трагически! Нужно быть оптимистом и надеяться на лучшее.

– Вряд ли, он не может контролировать себя, даже если захочет. Это, увы, неизлечимо.

Порыв налетевшего ветра заглушил их слова, но Коренев потерял к ним интерес и на всех парах поспешил к Алине. С улыбкой зашел в кабинет, но она при его виде встревожилась и отвела в кладовую, пока никто их не заметил. Он попытался ее поцеловать, но она увернулась и взяла его за руки.

– Андрюша, – рассудительным тоном сказала она помрачневшему Кореневу, которому не понравилась такая серьезность, не предвещавшая ничего хорошего. – Не нужно сюда приходить. Пожалуйста.

– Почему? – Коренев расстроился. После той ночи он приготовился к переходу на новый уровень общения, а тут его просят стыдливо скрываться.

– Незачем притягивать внимание. Я же говорила, отношения на фабрике не приветствуются. Если кто-то нас заметит и сообщит, будет плохо и тебе, и мне.

– Да пошли они! – заявил Коренев. – Что нам сделают? Уволят? Не велика потеря, уедем отсюда вместе, мир большой, незачем довольствоваться одним убогим пятачком из бесконечности. Я тебе столько покажу, сколько ты за всю жизнь не видела!

Алина держала его за руки, и Кореневу показалось, что она готова расплакаться.

– Ты чего? – он попытался ее успокоить. Она позволила себя обнять и даже положила голову ему на грудь. – Все будет хорошо, я обещаю. Честное слово. Я тебя с Виталиком познакомлю. Он нам поможет. Он хоть и ведет беспутный образ жизни, но очень добрый. Тебе понравится. И ты ему понравишься. Он немножко бабник, конечно, но безобидный, и дальше флирта дело не заходит…