Ферма

Рейган охватывает страх. И чувство вины. Вот уже несколько недель она отбрасывает прочь все тревоги Джейн, связанные с ее двоюродной сестрой.

– Я бы ничего не стала отметать с ходу. Я знала, что это место гнилое, но, честно говоря, понятия не имела, насколько плохо тут обстоят дела… – произносит Лайза срывающимся голосом, садится рядом и делает глубокий вдох.

– В чем дело? – спрашивает Рейган. – Лайза, ты начинаешь меня пугать.

– Келли…

Рука Рейган движется к животу. Малыш. Сын Келли.

– Она не мать твоего ребенка. Никто из тех, с кем я разговаривала, не знает, кто твоя настоящая клиентка.

– Я не понимаю…

Голова Рейган кружится, потому что она знает Келли. Они поняли друг друга с первого взгляда.

– Вот и я тоже.





Мэй




– Ты не принесешь солнцезащитные очки? – хриплым голосом просит Мэй.

Голова у нее раскалывается. Кэти выходит на балкон в огромной футболке и в шлепанцах. Она протягивает Мэй очки и плюхается на стул напротив нее.

– Господи, сколько же мы вчера выпили?

Мэй качает головой, делая глоток из непомерно дорогой огромной бутылки воды «Эвиан», которую в предрассветный час взяла из холодильника отеля. Она берет соломинку от коктейля и указывает ею на горизонт.

– Думаю, на этом все, – заявляет Мэй, глядя на далекую полоску белого песка и синего океана, и качает головой. – Не могу поверить, что когда-то дружила с этими женщинами.

– Они славные… – дружелюбно произносит Кэти, вытряхивает две таблетки из стоящего на столе пузырька с аспирином и глотает, не запивая водой.

– В колледже они достигли своего пика.

– Но в колледже мы тоже не теряли времени даром. Ты даже больше, чем я, – хихикает Кэти, захлебываясь водой. – Слышишь, ты, девчонка с плаката «Каппа-каппа-гамма»!

– Ладно, ладно…

Одна из прежних членов сестринства, в котором состояла Мэй, раскопала где-то и привезла в Майами брошюру шестнадцатилетней давности, опубликованную их обществом, на обложке которой была изображена Мэй Ю в возрасте двадцати лет. Мэй воротит от этой фотографии. Но ее мать разослала ламинированные копии всем своим подругам, вставила один из экземпляров в рамку и повесила у себя в передней. Мэй была последней надеждой матери на ту жизнь, которую, как ей казалось, она должна была прожить сама.

– А помнишь мелирование! – снова улыбается Кэти. – Ты выглядела светлей меня!

– А как еще вписаться в это сборище кукол Барби? – возражает Мэй, но тоже начинает смеяться.

Ее смех переходит в приступ кашля, и она хрипит, сожалея о том, что столько выкурила вчера. Мэй не предавалась этой дурной привычке с тех пор, как ей исполнилось двадцать, и сегодня ее легкие словно налиты свинцом. Кроме того, она уже десять лет не пила текилу и никогда не имела обыкновения – даже в свои двадцать – тереться в убогих танцевальных клубах до двух часов ночи о голые торсы парней с золотыми цепочками на шее.

– Нет уж, скажу честно. Никто из них больше не работает. Они оставляют детей с нянями на весь день и – ну, я не знаю – якобы занимаются спортом, – ворчит Мэй.

– Я тоже оставляю своего ребенка на весь день… – улыбается Кэти.

– Да, но ты работаешь. Я никогда не смогла бы сидеть дома, даже с детьми. А ты? Ты можешь вот так, запросто, отказаться от своей независимости? Полагаться на мужа буквально во всех вопросах – я имею в виду не только деньги, но и все, что наполняет твою жизнь?

Кэти пребывает в задумчивости. Ее мать была домохозяйкой, как и мать Мэй, но казалась довольной своим выбором. Во время обучения в колледже Мэй провела все дни благодарения, кроме одного, с семьей Шоу в их втором доме в Вермонте. Именно там она научилась кататься на лыжах. Это было после раннего снегопада. Тогда она была на втором курсе. Мэй всегда удивляло то, как мистер и миссис Шоу держались за руки, когда все после ужина смотрели фильмы, но она уже тогда знала, что брак – это дерьмо. Что родителям Кэти просто повезло. Не каждая пара дополняет друг друга.

– Думаю, если бы я не основала «Эксид», не занималась делом, в которое верю, то была бы счастлива, оставаясь дома с Розой, – говорит Кэти в конце концов. – И конечно, если бы мне не нужно было работать ради денег.

– Нет, я так не могу, – решительно заявляет Мэй. – Я люблю Итана, но никогда не поставила бы себя в такое положение. Моя мать бросила бы отца много лет назад, если бы могла обеспечивать себя сама.

Раздается стук в дверь. Приглушенный голос спрашивает, можно ли обслужить их номер.

– Пока ты спала, я заказала яичницу с беконом. И кофе, – сообщает Кэти. – Все, конечно, входит в стоимость номера.

– Ты гениальна, – откликается Мэй, идя вслед за Кэти в спальню.

Молодой темноволосый мужчина в черном пиджаке и галстуке вкатывает в комнату столик.

– К балкону, пожалуйста.


Мэй берет сумочку и лезет в нее за чаевыми.

Официант подъезжает как можно ближе к балкону и переносит на кованый столик снаружи накрытые серебряные подносы, хрустальные бокалы и бутылку шампанского. Мэй протягивает ему пятидесятидолларовую банкноту.

– Вам нужна сдача, мэм?

– Нет.

Мэй берет бутылку шампанского за горлышко и изучает этикетку. Оно великолепно. Арман де Бриньяк, цвета жидкого золота. Она знает это, так как однажды пила его с одним клиентом, когда управляла нью-йоркским клубом «Холлоуэй».

– Кэти, такое шампанское, это просто фантастика. Его заказала ты?

– Нет, мэм, – вмешивается официант. – Его прислали в отель вчера вечером, когда вас не было в номере. Вот с этой карточкой.

Он протягивает Мэй маленький конверт молочного цвета. Она разрывает его, и от нетерпения ее руки становятся настолько неуклюжими, что записка оказывается порванной тоже. Она держит две части карточки вместе и читает сообщение, написанное рукой Леона: «Поздравляю, Мэй. Приняв во внимание, что с ее бамбино все идет хорошо, она раскошелилась. Далее: проект «Макдональд». Наслаждайся выходными. Ты это заслужила».

На Мэй накатывает волна возбуждения. Она захомутала мадам Дэн!

– Давайте откроем! – восклицает Мэй, передавая бутылку официанту.

– Ты серьезно? – спрашивает Кэти, взглянув на часы. – Еще даже не полдень…

– В Китае полдень уже миновал!

Мэй, прижимая к груди визитку Леона, делает на ковре пируэт. Она тянет Кэти на балкон, ее сердце так переполнено, что может лопнуть. Кэти смеется. Мэй смотрит на океан, на пальмы, стоящие с безупречной солдатской выправкой, на безмятежное небо. Она обнимает Кэти одной рукой, а другую отставила в сторону, словно пытаясь обнять весь этот великолепный мир.

Раздается хлопок, и пробка со свистом проносится мимо. Шампанское шипит и льется на пол балкона. Мэй вскрикивает и подставляет под струю бокал. Она передает его Кэти, самой дорогой, самой верной, самой красивой подруге. Потом берет второй бокал, сует еще одну пятидесятидолларовую банкноту в ладонь официанта и кричит, глядя в открытое море:

– Тост!

– За тебя и за Итана, – предлагает Кэти, сжимая руку Мэй.

– За то, чтобы всегда быть вместе!

– За добрых друзей.

– За будущее!

Они чокаются, расплескивая шампанское – пожалуй, на пару сотен долларов, по подсчетам Мэй, – по полу балкона.

И пьют до дна.



Грузный мужчина с шумом тащит сумку на колесиках мимо Мэй, задевая ее вытянутые ноги. Она смотрит на него холодно и убирает их под сиденье. Похмелье от шампанского, которое они с Кэти выпили сегодня утром, наконец начинает сказываться, и Мэй в ворчливом настроении.

– Никак не пойму, почему ты поменяла билеты, которые я для тебя купила, – жалуется она.

Без них у Кэти нет доступа в вип-зону авиакомпании «Бест-Джет», и Мэй чувствует себя ничтожеством оттого, что Кэти приходится ждать самолета в главном терминале.

– Я не такая важная, как ты. Бизнес-класс для меня пустая трата денег.

Кэти кладет телефон на колени и роется в боковом кармане сумки в поисках наушников.

– Может быть, я хотела потратить свои деньги именно на тебя.

Кэти пожимает плечами. Малыш, вскочивший на стоящее рядом с Мэй кресло, начинает кричать, и Мэй хмурится. Кэти улыбается ей:

– Тебе не нужно ждать со мной.

– Конечно, я буду ждать с тобой, – отвечает Мэй.

Ее рейс в Нью-Йорк отправляется через два часа после рейса Кэти в Лос-Анджелес. Она отправится в вип-зал, как только Кэти сядет в самолет.

У Кэти звонит телефон.

– Прошу прощения. Это один из моих начальников. Я должна ответить.

Она берет найденные наушники, встает и уходит. На расстоянии видно, как ее губы шевелятся.

Мэй некоторое время наблюдает за ней, замечая потертые туфли Кэти, когда она проходит вдоль ряда кресел, и ничем не примечательный кожаный рюкзачок, свисающий с плеча. В колледже Мэй нередко совершала набеги на шкаф Кэти ради ее кашемировых свитеров и превосходной джинсовой одежды. Интересно, родители Кэти все еще помогают ей платить за жилье?

Ее сердце сжимается. Работая в школе, не сколотишь состояния, а теперь Кэти и Рик должны растить Роуз. У Кэти даже нет постоянной няни! Каждое утро до семи она забрасывает Роуз в детский сад по дороге на работу. И сидит с ней все выходные, пока Рик занимается, готовясь к сдаче экзамена на степень магистра. Кэти не жалуется, но это должно быть утомительно.