Где наша не пропадала

Расселили нас по три-четыре человека, но дома выбрали кучно, чтобы на работу было проще сгонять. Мы втроем достались одинокой и глухой бабуле. Умишка нажить не успели, а дури нахватались через край. В первый же день придумали себе развлечение. Позвали гостей и начали при них изощряться:

– Эй, старая карга, тащи быстрей сметану, а то в глаз получишь, – кричит один, другой заворачивает еще хлеще.

Удивленные гости округляют глаза и разевают рты, а мы хохочем. И бабуля тоже смеется. Взгляд у нее ласковый и немного виноватый. Рада, что студентов поселили. Лишние трудодни за наше проживание начислят, да и веселее с гостями. Соскучилась по хлопотам. Жизнь-то не баловала. Первый мальчишка в войну помер. Мужик вернулся с фронта, поколотил, что не уберегла. Она и второго сумела родить. Только и младший потерялся. После указа о колосках припаяли бедной бабе пять лет. Ребенка в детдом забрали, а мужик от беды подальше в город подался. Ни того, ни другого больше не видела. В лагере и слух потеряла. Повезло еще, что успела вернуться до смерти матери, а то бы и без дома осталась.

Спросили, не пыталась ли искать сына. Только отмахнулась. Хотела, да не знала, с какого боку подступиться. Ни денег, чтобы в райцентр съездить, ни слуха, чтобы умных людей расспросить, ни грамоты, чтобы толковое письмо написать.

А мы, недоумки, подшучивать взялись. Пусть и недолго, и не со зла, и все равно стыдно до сих пор. Я про нее: старуха, бабуля, а сейчас подумал и получается, что ей, наверное, и пятидесяти не было. В наше время некоторые городские бабенки в ее возрасте не только молодых любовников имеют, но и замуж за них выходят. А там настоящая старуха была. Изработала жизнь, измяла, перекрутила и высушила. Но не озлобила. Каждое утро выставляла на стол тарелку сливочного масла, настоящего крестьянского, без всяких там промышленных добавок, сама взбивала.

Можете себе представить ситуацию, когда на хлеб денег не хватает, а масла вволю? И не только у нашей бабули, вся деревня так жила. До городского базара дорога неблизкая. Если вырастишь чего, продавать замучаешься. Единственные живые деньги – на колхозной картошке. Девять мешков накопал, десятый – твой. Сдавай в заготконтору и получай наличные. Правда, чтобы до десятого дойти, понагибаться надо. Так еще и на свой огород силы где бы отыскать. У кого семья большая все-таки полегче. А наша-то одна.

Не подумайте, что хвастаюсь, но мы с ребятами тоже не последние жлобы. И выкопать помогли, и в подпол спустили. Сами догадались предложить. Мы и дров ей на зиму напилили. А я еще и грибов натаскал. Там такие дубравы с шикарными боровиками! Ничего подобного ни до, ни после не встречал. Мне удовольствие, а ей продовольствие. И для нас жарила, и себе полмешка насушила.

С бабулей жили дружно. Когда уезжали, всплакнула даже. А в тот день, когда с ее картошкой управились, она сбегала к соседке и принесла бутылку самогонки. И сама с нами приняла. Раскраснелась, разговорчивая стала. А нам, олухам, слушать некогда. В соседнюю деревню кинопередвижка приехала, а после кино – танцы. Самогонку прикончили и засобирались. Бабуля без обид, она давно свое отобижалась, понимает – дело молодое. Только попросила, чтобы с местными парнями из-за девок не подрались, а то в тюрьму дорога широкая, а из нее – тесная, и напомнила, что хорошей жизни там не бывает.

Тюрьма нас не пугала, уверены были, что так далеко не зайдет. А с деревенскими – это как повезет, всякое могло случиться. Но драк бояться – на танцы не ходить.

Если верить песенке, то получается, что на десять девчонок, по статистике, девять ребят. Может быть, и так. Только девчонок почему-то всегда не хватает. Даже если по три на одного, без драки поделить не можем. Перед отправкой в колхоз флотский, тот, в чьей бескозырке на вступительные экзамены ходил, вразумлял меня, салажонка:

– Ты, Лех, когда в деревне на танцы пойдете, приглашай самую некрасивую, ее и уговорить проще, и морду за нее не начистят, а она в благодарность и первача для тебя найдет, и про закуску не забудет.

Поначалу я очень обиделся на его совет, особенно за выпивку с закуской. Я и теперь-то выгоды в любви не ищу. Не к лицу это мужику, а юнцу и подавно.

Кино пересказывать не буду, потому что в кино мы опоздали. Явились в клуб, когда уже и лавки вдоль стен были расставлены, и баянист наяривал. По углам возле сцены две лампы-семилинейки, другие источники света отсутствуют. Полумрак. Романтика, если не бутафорская, а вынужденная, воспринимается как неудобство. Но на деревенских танцах выбирают не глазами и не на ощупь даже, все давно знакомы, и темнотой бородавку не замажешь.

«Стоят девчонки, стоят в сторонке, платочки в руках теребят». Ну а мальчонки в другой сторонке. И те и другие посматривают на заезжих студентов с интересом. Только интересы разные. Тут-то я и вспомнил совет флотского. Высмотрел самую невзрачненькую. Хотя при керосиновом свете легко обмишуриться в любую сторону. Переждал один танец. Мою никто не пригласил. И на следующий не пригласили. Пареньки поглядывают косо, но меня этим не удивишь. На деревенских танцах не в первый раз, порядки везде приблизительно одинаковые. И беспорядки – тоже. Так и я себя в трусы не записывал. Подхожу к девушке. Заулыбалась от радости. Не наврал, думаю, флотский, и впрямь благодарна. Когда поближе рассмотрел, оказалась, что не такая уж и страшненькая. Ниной зовут. И разговоры рассудительные. Тоже могла студенткой стать, но балла не хватило в Московский медицинский. Единственного. На химии вместо запланированной пятерки четверку получила. На будущий год поедет или в Калинин, или в Ярославль и обязательно поступит. В общем, дала понять, что, не замахнись на столицу, тоже бы не отстала. Хотя я вроде и не гордился своими успехами, пятерки на экзаменах не планировал, честно признался, что из троечников не вылезал. Единственное, чем похвастался, что придумал вырядиться на экзамен в матросскую форму. Но она мою изобретательность не оценила.

Раза три с ней станцевал. Никто меня не толкает, никто не задирает, никто не спешит опередить. Даже неинтересно стало. А в клубе вроде как совсем потемнело: или стекла в лампах слишком закоптились, или фитили обгорели, а прибавить некому. Да и зачем?

Потом объявили дамский танец. Я не волнуюсь, почти уверен, что моя Ниночка меня пригласит. И не ошибся. Не испугалась. Шла не вдоль стенок, а через зал, прямо на меня. И почти дошла. Но откуда-то выскочила девица в черном свитере и с белыми всклокоченными волосами. Прическа под названием «не одна я в поле кувыркалась». Может, в модных парикмахерских это и по-другому обзывали, но народное слово всегда точнее. Схватила меня за руку и потащила в круг. И уже по пути, как бы между делом, уточнила:

– Приглашаю.

Я даже растерялся от неожиданности. А если бы и не растерялся? Не вырываться же! Иду покорный, как теленок. Ниночка презрительно фыркнула и пригласила моего однокурсника. А девица обхватила меня, уронила косматую голову на плечо и молчит. Я даже рассмотреть ее не успел. Зато почувствовал очень хорошо. Талия тонкая, тело гибкое. Прижалась так, что все во мне заговорило, без слов, но откровенно. И для нее очень даже доходчиво. Когда с Ниной танцевал, расстояние между нами было, как нейтральная полоса на границе с капстраной. Я попытался его сократить, но сразу же почувствовал, какие железные у нее руки и какая железобетонная спина. А с этой: изгиб в изгиб без угла и без зазора. Как зовут – спросить не успел, а в тесных объятиях не до разговоров, во рту пересохло, и смотрим в разные стороны: она в мое плечо, а у меня перед глазами месиво площадки. Ниночка пару раз мимо проплыла, но уже как чужая. Топчемся, почти не сходя с места. Она мурлычет, я млею. Танец вот-вот кончится. Гадаю, как дальше быть. Я в сомнениях, а для нее уже все решено. Плавненько выскальзывает из объятий.

– Линяем отсюда, – говорит и, лавируя между пар, продвигается к выходу, и меня за руку тащит, чтобы не потерялся.

Отошли от клуба. Остановились. Достала сигарету. Мне предложила. Я отказался, не курил еще.

– Молоток, – говорит, – вырастешь, кувалдой станешь, – и объясняет: – Парень должен прийти, а мне видеть его ноль желания. Проводи до дома, если не боишься.

Да если бы и боялся, не признаваться же. А парень крепеньким должен быть – когда прикуривала рассмотреть ее успел: губки бантиком, ямочки на щеках – такие слабакам не достаются.

Тропинка узенькая, идти приходится гуськом. Перед глазами, как факел, ее белая прическа. Говорит, не оборачиваясь. Половину слов не разбираю, но понял, что взяла отгулы и приехала к матери на картошку, два дня не разгибаясь, пахали с утра до вечера, но выкопали, теперь можно спокойно возвращаться. А в город уехала после семилетки, ремеслуху закончила, теперь крановщицей работает. Я спросил, почему в ткачихи не пошла, была бы знаменитой, как Валентина Гаганова. Рассмеялась, не надо, мол, ей такой славы, и нудную работу она терпеть не может. Ей в Сибирь хочется. Если бы не мать, давно бы уехала. Похвастался, что и я чуть было не сбежал в Сибирь с геологами. Заинтересовалась, но не поверила или всерьез не приняла. Она вообще разговаривала со мной свысока, особенно когда речь зашла о работе.

Остановились возле ее крыльца. Ревнивого ухажера так и не встретили. Я не спрашиваю. Она не напоминает. Снова закурила. Стоит, поеживается. На улице свежо. Она в тоненьком свитерке. А я свою фуфайку из пижонства у бабки оставил. Как девушку согреть, не знаю. Сигарету бросила и говорит:

– Пойдем на сеновал, у меня там одеяло ватное, не замерзнем.

У меня от волнения коленки затряслись и язык отсох. Промычал что-то. Да оно и к лучшему. Если бы начал говорить, обязательно бы дурь спорол и все испортил.

К чердаку лестница приставлена. Она первая. И я следом полез.

– Да подожди ты, – шипит, – сломаем.

А лестница и впрямь хлипкая, запросто могла бы треснуть, вот бы посыпались. Дождался. Карабкаюсь. Руки-ноги не слушаются, лестница шатается, скрипит. Сейчас, думаю, сорвусь и не бывать мне с ней на сеновале. Забрался кое-как. А она уже под одеялом. И голая.

Когда отдышались, она спрашивает:

– Ты раньше-то пробовал?

Хотел соврать, да не получилось.

Засмеялась. Научу, мол, не волнуйся.

А сама-то, – говорю, – где училась?

– В ремеслухе. Там всему научат быстрее, чем в ваших институтах.

И только под утро спросила, с чего это я на Нинку нацелился.

– Да просто так, – говорю, – увидел, что бедняга скучает, жалко стало.

– И все что ли? И не знаешь, кто она такая? – спрашивает.


Откуда мне знать. Первый раз увидел. Я оправдываюсь, боюсь, что приревнует. А вместо ревности хохот. Отсмеялась и говорит:

– Значит, напрасно я тебя уводила. Ты знаешь, почему ее никто не приглашает? Батька у нее председатель колхоза. Боятся парни. Да и сама стерва порядочная. Мы в одном классе были. Учит всех, нотации читает. Самая умная, самая правильная. Вот я и решила ее проучить.

Лежу, перевариваю. Не самая завидная роль досталась. Всего лишь орудие мести. Она почувствовала, что я вроде как скис, прижалась, обхватила и шепчет прямо в лицо:

– Неужто обиделся? Или плохо тебе со мной? Не каждому так везет.

И спрашивает и утверждает одновременно.

А на что мне обижаться? У меня праздник. Голова кружится. Двух слов связать не могу. Только мычание. Выдохи и вздохи. Единственное, о чем жалею, что не могу полюбоваться ею. Слишком тесно прижалась и темнотища на сеновале.

А выпроводила еще до рассвета, чтобы с матерью случайно не столкнулся.

Три километра до своей деревни, как на крыльях. Не заметил, как отмахал. В ушах ее шепот, остальное в черном тумане, ничего не помню, разве что лицо, освещенное спичкой, когда прикуривала, пока на улице стояли. А на чердаке… хоть убей. Словно забрался туда и потерял сознание, в обморок провалился и очнулся, когда уже на землю спускался.

Домой заявился, пацаны еще спали. Я тоже прилег, но сна ни в одном глазу. Лежу, танцы вспоминаю, керосиновые лампы, председателеву дочку, тропинку вдоль улицы, лестницу на чердак, а дальше сплошной сумбур, только отдельные слова в передышках да запахи пота и сена. И запах пота, кстати, вспоминался намного волнительнее. Лежу: не то маюсь, не то млею – понять не могу. Наверно, и то, и другое одновременно.

Ребята проснулись, любопытствуют: что да как? Не признаюсь. Проводил, мол, а когда возвращался, заблудился в темноте.

На разнарядке бригадир послал картошку возить. Таскаю мешки на телегу, со счастливой мордой корячусь, а в голове только одно, силюсь вспомнить, как там, на сеновале было. И ничего не получается.

Вечером не утерпел, отправился на место преступления. Знал, что уехала, но вдруг проспала или трактор сломался. На любое бедствие согласен, даже на пожар и землетрясение. От клуба прошел той же тропой, остановился приблизительно там же, где она курила. Увидел лестницу на чердак, обрадовался, как лучшей подруге. Помаячил возле окон. Ничего не высмотрел и на меня никто внимания не обратил. Потом женщина с ведром вышла и к сарайке направилась, наверно, корову доить. Я быстренько на крыльцо и в дверь стучусь. Не отозвалась. Значит, уехала. Надеяться не на что. Хочешь, не хочешь, а надо возвращаться. Поплелся потихоньку, уже за деревню вышел, а ноги не слушаются, словно оставил чего-то. Развернулся. На что надеялся? На последнее авось? Еще раз прогулялся под окнами. Темнеть начало. На прощание дурачку захотелось до лестницы дотронуться. Подошел, попробовал рукой… И совершенно не соображая, зачем и для чего, забрался на чердак. А если бы хозяйка заметила и соседей позвала вора изловить? Что бы я им сказал? Чем бы оправдывался? Но обошлось. Постели на чердаке уже не было. Унесла в избу на зиму. Завалился на сено. Раскинул руки. Закрыл глаза… И заснул без воспоминаний. В общем-то, немудрено после бессонной ночи. Организм молодой, требовательный.

Разбудили петухи. Не сразу сообразил, где нахожусь.

Вот такая вот картошка и такая вот любовь. Нежданная, негаданная.



Я еще и про лен собирался рассказать, как его стелют, поднимают, колотят и молотят. Но после праздничной ночи, что-то не потягивает на разговор о тяжелой и нудной работе.

Кстати, заработали мы за месяц по семь рублей.





Горизонталь




Володька Соловьев называл ее ничертанепонимательной геометрией. Не сам, конечно, придумал, подхватил от кого-то, но выговаривал с чувством – помотала нервишки, потыкала мордой в грязь человека из президиума. Его как передовика устроили в институт, а геометрия эту сделку расстроила. Не далась проклятая. Три года ее долбил, потом плюнул и вернулся к трудовой славе. И мне, когда узнал, что я в институт поступил, советовал не тратить попусту время и здоровье.

Изучали эту науку по книге Посвянского, который в нашем же институте и преподавал. Легендарная личность. Если ему чертеж на зачетах приносили и он замечал пустующее место, сразу же припечатывал туда свою переднюю конечность с растопыренными пальцами и обводил красным карандашом. А лапища у него была больше, чем у скрипача Паганини. С таким пялом в пристенок бы играть – наверняка больше бы заработал, чем лекциями, да, видно, никто вовремя не подсказал. Но Посвянский читал на более серьезных факультетах, а нас просвещал его заместитель. Все знали, что между ними кошка пробежала, но, сдается, не одна даже, а целая дюжина, и все черные. Фамилию заместители я, к сожалению, забыл, но мужик ни в чем профессору не уступал, пожалуй, даже и остроумнее был, вот только учебника своего не имел, приходилось читать лекции по книге любимого недруга. Наверное, поэтому и заверял нас, что начертательная геометрия – самая простая из всех наук, любой дурак в ней за три дня разберется, достаточно усвоить, что такое фронталь, вертикаль и горизонталь… а дальше уже семечки. Рассказывали, будто на экзамене какой-то наивный студент вздумал доказать ему свою правоту и сослался на учебник Посвянского.

– Молодец, – похвалил он, – давай зачетку, а пока я расписываюсь, будь ласков, сходи, открой дверь, а то душно в аудитории.

Студентик на радостях бежит исполнять, а зачетка вслед за ним. Хотел, наверное, чтобы она в дверь вылетела, но промахнулся чуток. Зачетка в косяк ударилась. А девица одна возьми да и заметь:

– Точное попадание в горизонталь.

– Кто сказал? – спрашивает он.

Девица скромничает.

– Если не признаетесь – всем двойки поставлю.

Староста группы, заботясь о коллективе, мужественно показывает на любительницу шуточек. Преподаватель и у нее зачетку требует. Девчонка одной рукой книжку протягивает, другой – слезы по лицу размазывает.

– Ставлю тебе отлично, потому как суть науки на лету усвоила, – говорит на полном серьезе.

И не обманул. Вывел пять баллов и в зачетке, и в ведомости.

Что такое фронталь, вертикаль и горизонталь – я вроде бы понял, а дальше, там, где, по его словам, семечки были, в семечках я завяз, погряз и запутался. Сокол на лету хватает, а ворона и сидячего не поймает, но петуху, к примеру, и даром не надо того, что сокол с вороной ловить пытаются, у него другое назначение. И мне тоже все эти абстракции не интересны, мягко говоря. Прежде чем понять, мне пощупать надо. Давайте любой механизм, от импортной стиральной машины до нашего комбайна, давайте ключ с отверткой, и я разберусь, что к чему, без всякой начертательной геометрии…

И вот наступила первая сессия, первый экзамен, и по закону подлости – начерталка. Беру билет и сажусь грустить. Что-то я, конечно, знал, готовился все-таки, но знал приблизительно и не то, что в моем билете. Но сдаваться без боя – не по-нашему. Чтобы мысли быстрее раскрутились, начинаю карандаш в пальцах вертеть. И так увлекся, что карандаш выскочил. Нагнулся за ним под стол, а начертальщик в этот самый момент объявляет:

– Кто первым пойдет сдавать, тому пятерку поставлю.

Я поднимаю голову, чтобы на смельчака посмотреть… И затылком – об столешницу. Не сказать, что сильно, но громко. Держусь за темя и совершенно непроизвольно бормочу:

– Аккурат в горизонталь врезался.