Город чудес

Кивок.

— Неплохой вариант. Но ты надолго отключился, Кхадсе, и у меня было время поработать. Я предположил, что это тот же шифр, который ты использовал в своих телеграммах, — код мирградских партизан, — и оказалось, что так оно и есть.

Кхадсе стискивает зубы и ничего не говорит.

Сигруд открывает конверт и громко читает:

— Бодвина Вост, Андель Душан, Георг Бедрич, Мальвина Гогач, Леош Рехор и… — Сигруд бросает взгляд на Кхадсе. — Татьяна Комайд. Дочь Шары.

Кхадсе теперь побелел. Его лоб покрылся каплями пота от попыток придумать выход.

— Имена. Что это такое, Кхадсе? Что это за люди?

— Откуда мне знать? — огрызается бывший оперативник. — Я впервые их слышу. Так происходит обмен информацией — обычно кто-то отдает кому-то сведения, которые тот не знает.

— Все имена континентские. Это твои следующие цели? Это люди, которых ты должен был убивать дальше?

— Я тебе все скажу, — говорит Кхадсе. — Но сперва отпусти.

Сигруд позволяет молчанию длиться еще некоторое время.

— Почему ты убил Шару? — тихо спрашивает он.

— Тебе не понравится мой ответ.

Сигруд цепенеет.

— Скажи. Сейчас же.

Кхадсе фыркает.

— По той же проклятой причине, которая заставляет действовать большинство людей. Мне заплатили. Много. Больше, чем я получал за всю свою жизнь.

— Кто?

Кхадсе молчит.

— Я не хочу тебя пытать, Кхадсе, — говорит Сигруд. — Ну… это не совсем правда. Хочу. Но у меня нет времени на такие игры. И все же, если придется, я найду время.

— Нас обоих учили терпеть пытки, — рычит Кхадсе.

— Это верно. Но я провел семь лет в Слондхейме. И там меня многому научили о боли — научили такому, что агентам министерства и не снилось. Если ты не сделаешься сговорчивым, что ж… я поделюсь с тобой этой наукой.

Кхадсе вздрагивает.

— Я тебя всегда ненавидел, — говорит он. — Вы с Комайд разгуливали по Континенту, словно гребаные туристы. Вы никогда на самом деле не служили Сайпуру, никогда по-настоящему не уважали честь и службу. Вы делали то, что хотели, изображая «историков».

— Имя. — Сигруд встает. — Сейчас же, Кхадсе.

— Я не могу дать то, чего у меня нет! — рычит бывший оперативник. — Психованный ублюдок приложил все усилия к тому, чтобы со мной не встретиться, и я его никогда не видел!

— Психованный? — переспрашивает Сигруд. — Сумасшедший дал тебе чудесное пальто?

— Он точно безумен, — говорит Кхадсе. — Он убежден, что у стен есть уши и что весь мир против него ополчился, и он готов платить за мои услуги целое состояние! По крайней мере он ценит меня выше, чем министерство когда-нибудь ценило.

— И в чем заключались твои услуги, Кхадсе, помимо Шары?

— В п-первый раз он нанял меня, чтобы найти мальчишку. Континентца, горожанина. Это все. Ни убийств, ни навыков агента, ничего. Просто хотел, чтобы я выследил засранца. Хоть это и оказалось нелегко. Он дал мне только имя. Но старина Кхадсе все сделал в лучшем виде. Я нашел ребенка, и все. Наверное, ему понравилось, как я работаю, потому что он стал обращаться ко мне снова и снова.

— Что за мальчик?

— Какое-то проклятое континентское имя… Кажется, Грегоров. Угрюмый подросток. Вероятно, приемный. Я думал, в нем не было ничего особенного.

— Что с ним случилось после того, как ты его обнаружил?

— А, это… ну, с этим сложнее. Я в общем-то не знаю. Похоже, мальчик исчез. Но мне известно, что родителей маленького Грегорова настигла преждевременная смерть. Непосредственно перед его исчезновением. Кажется, какой-то несчастный случай. Их сбила машина на улице. А потом внезапно все забыли, куда подевался маленький Грегоров. Вот тогда-то, Харквальдссон, я и решил, что с моим новым нанимателем не шутят.

— И что дальше? Что ты делал для него потом?

— Много, очень много мерзостей. Но все закончилось, когда приехала Комайд и поселилась в «Золотом отеле». Это его испугало. Ну, по крайней мере, так мне казалось со стороны.

— И он поручил тебе убить Шару, — тихо говорит Сигруд.


— Ага. Может, она ему надоела. Или, может, он что-то от нее получил, украл какую-то часть ее операции. Например, именно этот список, который ты держишь в руке.

Сигруд смотрит на лист черной бумаги. Он вспоминает строчку из письма, адресованного Шаре: «Этот город всегда был ловушкой. Теперь у него наш список возможных новичков. Мы должны действовать незамедлительно».

«Наниматель Кхадсе украл список рекрутов у Шары, — думает Сигруд, — потом велел Кхадсе с ними разобраться… Но почему в списке есть Татьяна?»

Он долго думает, потом спрашивает:

— Значит, это наниматель передал тебе пальто?

— Для дела Комайд, да. И туфли.

— Туфли?

Сигруд смотрит на кучу одежды Кхадсе. Берет одну туфлю, переворачивает. С виду ничего необычного. Дрейлинг достает свой черный нож, втыкает в подошву и отдирает каблук. Под каблуком прибита жестяная пластинка, на которой выгравированы очень любопытные иероглифы, сложные и… похоже, они движутся. Ему трудно рассмотреть невооруженным глазом, в чем дело.

— Хм, — говорит Кхадсе. — Об этом я тоже не знал.

Сигруд подносит жестяную пластинку к свету.

— Мне это знакомо… я такое уже видел, когда мы выслеживали спекулянтов в окрестностях Жугостана… Это одно из чудес Олвос. Ослепляющий свет на снегу, что-то в таком духе. Он не дает людям идти по твоему следу, создает препятствия у них на пути, мешает хорошо тебя разглядеть.

— Тогда как же ты меня нашел?

— Я не шел по твоему следу. Я знал, где ты будешь. Ты сам пришел ко мне. Эти штуки работают по строгим правилам. — Сигруд вспоминает чудеса у дверей «Золотого отеля», на улицах снаружи… По их сегодняшней схватке он понял, что пальто Кхадсе — мера защиты. Но что, если оно оберегает не только от ножей и пуль? Что, если наниматель Кхадсе дал ему это пальто, чтобы убийца смог пробраться через все охранные символы и препятствия Шары и разместить бомбу как можно ближе к ней?

Но это последний из всех вопросов, о которых надо думать прямо сейчас.

— Почему дочь Комайд в этом списке? — спрашивает Сигруд. — Почему твой наниматель хочет, чтобы ты нашел Татьяну Комайд?

— Это вне моей компетенции, — говорит Кхадсе. — Спросил бы людей Комайд. Она занималась тем же.

— В смысле?

— Искала детей. Ее проклятое благотворительное предприятие, приют или что там? — Он хихикает. — Куча дерьма. И никак иначе. Она искала рекрутов. Собирала сети. Тренировала континентцев.

— Ради чего?

— Понятия не имею. Может, хотела собрать частную армию. А может, маленькая Татьяна должна была стать ее полковником. Кто знает?

— Но твой наниматель хотел добраться до этих людей первым.

— И опять же, это вне моей компетенции.

Сигруд долго молчит.

— Ты когда-нибудь встречался со своим куратором, Кхадсе?

— Я же тебе сказал, нет.

— Не говорил с ним — допустим, по телефону?

— Нет.

— Тогда как вы вступаете в контакт?

— Я получаю телеграммы с указанием, где будет осуществляться контакт. Затем иду в назначенное место, делая именно то, что говорит куратор, и как только я оказываюсь там, то… — Он закрывает глаза. — Совершаю ритуал.

Затем Кхадсе описывает чудо, о котором Сигруд никогда раньше не слышал: дыру из совершенной тьмы, которая ждет крови, и нечто спящее на дне — то, что выдает ему письмо.

Сигруд смотрит на лист в руке.

— Так это письмо… получено из чуда?

— Да. Возможно. Какая разница? Вы с Комайд всегда знали о чудесном чуточку больше, чем было известно нам.

— И ты понятия не имеешь, кто поместил туда… эту тьму и вложил в нее письмо, чтобы передать тебе.

— Верно. И я не думаю, что это так работает. Я думаю… Каждый раз, когда я это делал, мне казалось, что дыра соединяется с каким-то другим местом. Местом, которое находится под миром или за его пределами… я не знаю, как сказать. И, чтоб мне провалиться, не уверен, что хочу узнать.

— Как странно, — тихо говорит Сигруд, — что ты, человек, который так сильно презирает континентцев, с готовностью воспользовался континентскими трюками, чтобы убить сайпурку.

Кхадсе пожимает плечами.

— Я же сказал — он платит. — Он сплевывает полный рот чего-то кровавого и вонючего. — Ну да, мой куратор, возможно, псих. Может, он какой-нибудь континентский тайный агент, который раздобыл кучу реликвий. Так все устроено. Мы в эту игру играем со щенячьего возраста, Харквальдссон. Сильные мира сего делают ходы. А мы, пешки и пушечное мясо, сражаемся в траншеях, пытаясь выжить. Сложись все чуть по-другому, в цепях был бы ты, а с ножом — я.