Город чудес

— Да? И почему ты так решил?

— В… в Вуртьястане… когда ты держала в руках меч Вуртьи. Что ты чувствовала?

— Зачем, скажи на милость, ты вытаскиваешь это ужасное воспоминание?..

— Турин. Пожалуйста.

Она пристально глядит в окно широко распахнутыми испуганными глазами.

— Как будто… как будто я могла бы сделать что угодно. Без ограничений. Разрезать мир напополам, если захочу.

— Да. Даже крупицу силы истинного Божества невозможно постичь человеческим разумом. Они изменяют реальность, даже не думая об этом. Но два существа, которых я повстречал… они сражались. У них были ограничения. Мир для них полон преград и пределов.

— Тогда что же они такое? Божественные создания? Живые чудеса?

— Понятия не имею, — говорит Сигруд. — Но думаю, Шара знала. Подозреваю, они оба знали Шару. Хотя один сражался против нее, а другая — на ее стороне. И похоже, что все ее дела на Континенте начались с найденной тобою папки…

— Операция «Возрождение».

— Точно. — Сигруд тяжело вздыхает. — М-да. Это… надо осмыслить.

— Да что ты говоришь, засранец. Чего я никак не возьму в толк, так это того, почему Шара, если уж она ввязалась в какие-то дела с существами, которые ведут себя как Божества, не угрохала их черным свинцом, как Колкана? Почему она не пустила в ход ту единственную вещь, которая может их убить?

— Не знаю, — говорит Сигруд. — Думаю, он все еще был у нее. Она даже министерству его не доверила после Мирграда. Такое оружие, сказала она мне, нельзя поручать правительствам.

— Как человек, который пытался какое-то время руководить правительством, я с этим соглашусь.

— Думаю, она никому и ничему не доверяла, — мрачно говорит Сигруд. — Шара, которую я знал, могла бы хоть написать мне сообщение. Закодированное, секретное. Но вот так, из уст в уста… Такой метод говорит об отчаянном положении.

— Шара в отчаянии — такая идея мне не нравится.

— Мне тоже, — говорит Сигруд. — Особенно когда враг, кем бы он ни был, похоже, охотится за ее дочерью.

— Я этого совсем не понимаю. Она всего лишь ребенок.

— Кхадсе сказал, его наниматель охотился на юных континентцев, — задумчиво говорит Сигруд. — Детей. Подростков. Сперва их родителей убивали, потом дети исчезали.

Лицо Мулагеш темнеет.

— Так ты… ты думаешь, Татьяна уже…

— Я не знаю. Сложилось впечатление, что враг Шары получил тот список континентцев совсем недавно. Так что, возможно, время еще есть. — Он трогает свой фальшивый глаз, пытаясь повернуть его получше.

— Ты не мог бы перестать? — просит Мулагеш. — Жуть какая.

— Прости. Скажи-ка мне вот что. Я видел Татьяну всего один раз. Что ты о ней знаешь?

— Немногое, — говорит Мулагеш. — Шара рьяно охраняла их уединение после того, как ушла с поста. Думаю, в этом деле ей очень пригодились навыки, приобретенные в министерстве. Мало кто знал, что она удочерила ребенка, не говоря уже о том, что девочка с Континента. Я встречалась с нею лишь однажды. Она была юная. И одержимая биржами.

— Ч-чем? Биржами?

— Ага. Странная девочка, по правде говоря. Читала много книг по экономике. Впрочем, рядом с Шарой любой станет странным.

Сигруд откидывается на спинку кресла в задумчивости.

— Где Шара жила? В смысле, до того как погибла.

— В родовом имении. Восточный Галадеш. — Она называет точный адрес. — Это огромный особняк, принадлежал ее тете. А что?

— Потому что мне снова кажется, что я должен кое-что вспомнить, — говорит Сигруд. — И для этого надо подстегнуть память.

Мулагеш хмуро смотрит на него. Потом у нее приоткрывается рот.

— Эй, постой! Ты собрался вломиться в особняк Шары? Чтобы «подстегнуть память»?

Сигруд пожимает плечами.

— Вообще-то я сразу туда собирался. А куда же еще мне идти? Шара на кого-то намекала, но мы с ней знали стольких людей… Если я увижу ее записи, то, чем она занималась, это поможет мне понять.

— Ты сбрендил? Сигруд, это место — часть международного расследования! Министерского расследования! За ним следят!

— Значит, буду осторожен.

— Дом Шары будет не таким, как мой, — продолжает Мулагеш. — Ее любили и ненавидели, и теперь она мертва. Они относятся к этому серьезно, мать твою, Харквальдссон! Это тебе не прогулочка по парку. Там будут солдаты, охранники!


— Я не собираюсь гулять по парку, — говорит Сигруд. — Я все сделаю на высшем уровне.

— Да ты меня хоть слушаешь? Я не хочу, чтобы ты снова убивал невинных людей, которые всего лишь пытаются делать свою работу!

Наступает долгое, неловкое молчание.

— Ты ведь знаешь, — тихо говорит Сигруд, — что я этого не хотел.

— Я знаю, что те солдаты в Вуртьястане мертвы. Я знаю, что с людьми, которых ты встречаешь на своем пути, такое случается. И мне не нравится сама мысль о том, чтобы указать тебе на каких-нибудь других тупых ребятишек, которых угораздило оказаться не в том месте, не в то время.

— Это было тринадцать лет назад, — говорит Сигруд. Его голос дрожит от холодной ярости. — И я только что пережил смерть дочери.

— Это тебя оправдывает? Другие родители все еще оплакивают своих детей из-за того, что сделал ты. Правда в том, Сигруд, что ты жесткий оперативник. Ты готов и в этой операции действовать жестко? Готов, если понадобится, убивать, чтобы добиться желаемого?

Сигруд не смотрит ей в глаза.

— Так я и думала, — говорит Мулагеш. — Мы научили тебя одному, Сигруд. И ты в нем хорош. Но, я думаю, это может оказаться всем, что ты умеешь делать теперь. Гляжу на тебя, и мне весьма тревожно — потому что ты, похоже, совсем из-за этого не беспокоишься.

— Я беспокоюсь, — говорит Сигруд, сбитый с толку.

— Да, но не о себе, — огрызается Мулагеш. — Нормальные люди, собираясь в поход против чего-то, весьма похожего на Божество, по крайней мере, упоминают о том, что им неспокойно. Но ты об этом даже не пикнул, Сигруд йе Харквальдссон. Тебе, похоже, все равно, что та тварь может тебя убить.

Сигруд некоторое время сидит и молчит.

— Она была всем, что у меня осталось, — внезапно говорит он.

— Что? — спрашивает Мулагеш.

— Она была всем, что у меня осталось. Шара. Тринадцать лет, тринадцать ужасных лет я ждал ее, Турин. Я ждал от нее хоть словечка, ждал, что она скажет… что все наладилось. Но не дождался и уже не дождусь. Тринадцать лет прошло, а я все еще здесь, все еще жив, и моя рука все еще болит, и… и я в точности такой же жалкий дурень, которого Шара давным-давно вытащила из тюрьмы. Ничего не изменилось. Ничего. Только вот теперь у меня нет надежды, что изменится.

Мулагеш бросает взгляд на его левую руку.

— Все еще болит?

— Да. — Он открывает ладонь, показывает ей ужасный шрам. Печать Колкана: две руки, готовые взвешивать и судить. — Каждый день. Иногда сильнее. Я думал, боль пройдет, когда Шара убила Колкана. Но этого не случилось. — Он издает слабый смешок. — Вот и все, что мне осталось. Прочее забрали. Все и всех. Теперь это весь я. Собираю по крупицам воспоминания о людях, которых потерял. Пытаюсь спасти еще сохранившиеся фрагменты. Если я смогу уберечь дочь Шары, сделаю так, что часть ее продолжит гореть в этом мире, со мной, то, быть может… Может, я смогу…

Он умолкает, уронив голову.

— Сигруд… Сигруд, послушай меня. Сигню… — Мулагеш хватает его плечо, сжимает. — Ты не виноват в смерти Сигню. Ты это знаешь. Ты ведь это знаешь, верно?

— Даже если поверю, — говорит Сигруд, — не стану от этого более целым, Турин. У нас так много отняли. Я должен с этим что-то сделать.

Они долго сидят в тишине. Шрам на его левой ладони пульсирует и ноет. Мулагеш ерзает в своем кресле, и ее металлический протез тихонько звякает.

Сигруд тихо спрашивает:

— Могу я увидеть твою руку?

— Мою руку?

— Да. Протез.

— Я… Ну да, конечно.

Она протягивает ему искусственную руку. Сигруд берет протез с такой нежностью, словно это священная реликвия, и двигает пальцами, чувствует ход большого, касается каждой вмятины и царапины на металлической поверхности.

— Все еще держится, — шепчет он.

— Сигню хорошо над ним поработала, — говорит Мулагеш. — Она хорошо делала все, за что бралась.

Сигруд немного дольше держит в руках указательный и средний пальцы протеза — быть может, воображая, как их держала молодая женщина, создавая его.

— От нее осталось не только это, Сигруд, — говорит Мулагеш.

Он смотрит на нее, нахмурив брови.

— Она изменила Вуртьястан, — продолжает Мулагеш. — Она изменила Мирград. Она изменила твою страну. Все это никуда не ушло. И это стоит спасать. Как и тебя.

Он закрывает глаза и отпускает ее пальцы.

— Спасибо. Теперь я уйду.

Они спускаются на первый этаж, к раздвижной стеклянной двери.