Город чудес

— Из того, что писали в газетах, — говорит Тати, — я бы сделала вывод, что ваша работа была… грандиознее. Авантюрнее.

— Ничто так не романтизируют, как войну, — отвечает Сигруд. — Но война — это в основном ожидание. Ожидание приказов, ожидание движения, ожидание сведений. — Он в задумчивости откидывается на спинку стула. — Я мог бы измерить свою жизнь бессонными ночами, которые провел в пустых комнатах, таращась в окно.

Он возвращается к работе. Через некоторое время говорит:

— Похоже, ты очень любишь читать.

Тати поджимает колени к груди и смотрит на детали винташа на крыльце.

— Ага. Экономика. — Она вздыхает. — Вот в чем я хороша.

— Кажется, ты не очень довольна тем, в чем именно ты хороша.

— Из-за этого мы с мамой… возникли разногласия. Она сказала, у меня талант. Наняла много учителей. Больше, чем у меня было к тому моменту. А их было и так немало. Это же в общем-то просто гадание. Попытки нарисовать вещи, которые еще не существуют. — Она теребит оторвавшийся кусок обивки стула. — Мельчайшее изменение процентной ставки или сырьевой цены — что они меняют? Вот и все.

— Скучаешь по друзьям?

— По некоторым. На самом деле моими подругами были только дочери госпожи Гошал, Сумитра и Лакши. Госпожа Гошал, наша экономка, долгое время прожила в усадьбе. Я встречаюсь с ними летом или на праздники. Встречалась. — Она сурово глядит на Сигруда. — Они ходили в обычную школу. Я нет. Мама нанимает для меня учителей. То есть нанимала. Как странно говорить в прошедшем времени о человеке, в чью смерть ты еще не веришь.

Сигруд вставляет отражатель в отверстие в зеркале затвора. Внезапно оказывается, что он может представить себе многое из жизни Тати: ребенок, которого вырастили взрослые, со взрослыми друзьями и очень смутными представлениями о детстве. Он видит это по тому, как она разговаривает, используя взрослые формулировки и слова, но ощущение такое, словно она пытается танцевать, основываясь исключительно на инструкциях в каком-нибудь буклете.

— Она тебе нравилась? — вдруг спрашивает Тати. — Я имею в виду мою маму.

Сигруд замирает и медленно поднимает на нее взгляд, смотрит в ее большие, темные глаза.

— Она была лучшим человеком, которого я когда-либо знал, — говорит он.

Тати удивленно моргает.

— Ух ты.

Он на мгновение задумывается, устремив взгляд на суровые леса, а потом говорит:

— Я тебе завидую.

— Почему? — спрашивает Тати, еще сильней удивляясь.

— Ты узнала, какой она была в мирное время, — говорит Сигруд. — Когда не боялась, не волновалась и не выполняла приказы. Когда просто была собой. Я не видел Шару такой. И меня очень печалит, что я все это пропустил. — Он смотрит на девушку. — Мне очень жаль, что так получилось с твоей мамой.

— Спасибо. — Тати сглатывает. Ее дыхание учащается. — Ты убьешь людей, которые убили ее?

Сигруд на миг задерживает на ней взгляд. Потом возвращается к своей работе, вставляя выбрасыватель в затвор.

— Я это уже сделал.

— Ты… ты что?

Сигруд, не отвечая, кладет затвор тыльной стороной на крыльцо, выравнивая отражатель.

— Ты кого-то убил? — потрясенно спрашивает Тати.

— Да, — говорит он.

— В самом деле?

— Да.

Она смотрит на дрейлинга, пока тот заканчивает собирать затвор «Камаля», что занимает некоторое время.

— Ты этого стыдишься? — спрашивает она.

— Я… не знаю. — Он кладет затвор в сторону и смотрит на нее. — Отчасти.

Она встречает его взгляд, потом смотрит вниз, на доски крыльца, дыша все чаще и чаще.

— Надеюсь, ему было больно. Тому, кого ты убил.

Сигруд хмурится и отворачивается.

— Что? — говорит Тати. — Разве это неправильно, хотеть такого?

— Наверное, нет. Будь я на твоем месте, хотел бы того же.

— Тогда в чем дело?


Дрейлинг вспоминает, как Шара однажды сказала ему: «Насилие — часть нашего ремесла, да. Это один инструмент из многих. Но насилие — это инструмент, который после одного-единственного использования будет умолять тебя применить его снова и снова. И вскоре ты обнаружишь, что используешь его против того, кто этого не заслужил».

В мгновение ока он вспоминает ее: девушку-солдата из форта Тинадеши, не старше Тати. Он вспоминает ее распахнутые от ужаса глаза и то, как вспарывал ей живот, ослепленный яростью…

Он возвращается к винташу.

— Не следует искать в этом мире уродство. Его здесь предостаточно. Ты найдешь его довольно скоро, или оно найдет тебя.

Тати некоторое время молчит. Затем она говорит:

— Но постой… если ты убил его… если ты уже убил человека, который убил маму… — Она подается вперед. — Тогда я могу вернуться домой? Все кончено?

— Будь оно так, — говорит Сигруд, — по-твоему, я бы тебе об этом не сказал?

— Но кто остался? Кто еще может…

— Я убил убийцу, — поясняет он. — Но тот действовал не в одиночку. Мы должны быть осторожны.

— Как долго?

— Пока есть необходимость быть осторожными.

— Боги, — вздыхает Тати. — Ты разве не понимаешь, как мне тяжело? Это… это возмутительно, что ты, мама и тетушка таскаете меня туда-сюда, словно проклятого мула! — Она поглядывает на него, произнося ругательство — похоже, не уверена, что ей позволено так выражаться. — Сперва мама бросает меня тут, где нет даже нормального туалета, потом умирает, и тетушка запрещает мне покидать дом! Это словно чистилище, но я даже не понимаю, чего жду, потому что никто мне ничего не говорит!

Сигруд заканчивает собирать «Камаль».

— Ты когда-нибудь стреляла?

— Что?

— Огнестрельное оружие. Тебе доводилось им пользоваться?

— Э-э… нет.

Он проверяет затвор, убеждаясь, что тот скользит правильно.

— Хочешь попробовать?

Она изумленно таращится.

— Что? Стрелять из этого?!

— Это хорошее оружие, — говорит Сигруд и кладет винташ на колени. — Уж я-то знаю.

— Не думаю, что мама или тетушка могли бы это одобри…

— Их тут нет, — говорит дрейлинг. — Но есть я.

Она долго смотрит на «Камаль». Он чувствует ее волнение.

— Я такого раньше никогда не делала, — произносит Тати.

— Тогда идем. — Сигруд встает. — Я тебе помогу.





* * *


Сначала он заставляет ее десять минут стрелять без патронов. Она изумлена тяжестью винташа, что заставляет Сигруда усомниться в выборе оружия, но Тати, прочитав его чувства по лицу, настаивает, что у нее все получится.

Он велит ей целиться в строй жестяных банок на заборе; учит ощущать вес винташа и распределять по рукам и плечам.

— Крепко прижимай к плечу, — говорит он. — Будет отдача. Скорее всего, сильная.

Он наблюдает за ней, за этой бледной, тощей девушкой, которая вцепилась в винташ и нервно моргает, глядя в прицел. Она нажимает на спусковой крючок и каждый раз вздрагивает от его щелчка.

— Это не волшебная палочка, — говорит Сигруд. — Это машина. Это как маленькая фабрика, внутри которой множество частей движутся, чтобы поместить патрон в патронник, выстрелить, выбросить гильзу. Ты должна слушать, как работает эта фабрика, понять ее ритм, подхватить его. Все ясно?

Тати опять стреляет без патрона, жмет на спусковой крючок, воображает отдачу.

— Ясно, — тихо говорит она.