Город чудес

Он осторожно входит в вестибюль, который так же огромен и величественен, как в его воспоминаниях: люстра из больших пластин хрусталя, два громадных камина и сотни газовых рожков, которые сейчас не горят.

Он пристально глядит на один из каминов и вспоминает, как таращился в огонь, пил вино и думал о времени, проведенном в Слондхейме. «Но Слондхейм, — думает он теперь, — оказался лишь малой неприятностью по сравнению с последующими годами…»

— Потрясающе! — восклицает Тати, озираясь по сторонам.

— Ты все время это повторяешь, — замечает Сигруд.

— Ну, потому что это и впрямь потрясающе.

— Ты жила в особняке, — говорит Сигруд. — Не понимаю, чем этот тебя так сильно потряс.

— Вы двое совсем не умеете веселиться, — заявляет Тати. — Что ни увидите, на все глядите хмуро.

— Мы не в отпуске.

— Тебе не пришлось застрять в мамином особняке на годы, — говорит Тати. Она подходит к главной лестнице, вздернув нос. — Обойдусь тем, что мне доступно. Я иду искать библиотеку, чтобы прочитать что-нибудь достойное впервые за несколько месяцев!

Сигруд смотрит, как она поднимается, и сердито качает головой.

— Будем снисходительны к молодости, — раздается у него за спиной голос Ивонны.

Он поворачивается и видит ее на пороге особняка.

— Стоит ли?

— Ну… так будет вежливо. — Она тяжело вздыхает и входит в парадную дверь. — Шара мне об этом рассказала — матушке Мулагеш пришлось с таким столкнуться, и ее солдатам. «Боевое эхо», так она это называла.

— Да, — подтверждает Сигруд.

— Когда кажется, что все по-прежнему происходит, — говорит Ивонна. — Как будто ты все еще там, и все продолжается. — Она оглядывается вокруг. — И теперь я на самом деле здесь. Ты когда-нибудь испытывал такое эхо?

— Не от Мирградской битвы, — отвечает Сигруд.

Она снова вздыхает.

— Ваши шпионские дела — ужасная куча дерьма, если позволишь мне сказать.

— Я согласен.

— Ага. Провались оно все пропадом. Давай распакуем оружие. Думаю, у нас с тобой много работы.

— Верно, — говорит он. — Завтра вечером я поеду на Солдинский мост, чтобы встретиться с Мальвиной, и мне надо подготовиться.

— А что потом?

— Понятия не имею. Но я бы предпочел, чтобы вы с Тати остались здесь. Не знаю, что планирует Мальвина. Но я хочу, чтобы Тати была там, где ее можно защитить, а мост к числу таких мест не относится.

Ивонна тихо смеется, пока они открывают кофр.

— До чего же глупо готовить оружие, — замечает она, — когда под градом пуль с головы врага даже волос не упадет.





* * *


Вечером, после того как они распаковали вещи, вымылись и поели, Сигруд, Тати и Ивонна сидят на балконе верхнего этажа и смотрят на город. Тати, конечно, не хочет ничего, кроме как бродить по улицам и все разглядывать, но Сигруд категорически это запрещает. Так что балкон превращается в нечто вроде компромисса: Тати, перегнувшись через перила, указывает на здания и задает вопросы, а Ивонна с Сигрудом изо всех сил пытаются отвечать.

— Помню, Во мне показывал то и это, — говорит Ивонна, потягивая вино. — Вон там Колодец Аханас. А вон там — Коготь Киврея. Или, по крайней мере, отец ему говорил, что они там располагались.

— Сомневаюсь, что Во знал наверняка, — говорит Тати. — Ведь все это исчезло десятилетия назад, во время Мига.

— Что случилось вон с теми зданиями? — спрашивает Сигруд, указывая. — Помню, там был какой-то большой храм…

— Разрушенный во время Битвы, — тихо говорит Ивонна. — Я знаю. Я видела, как все случилось, с этого самого балкона. Улицы заполнились серебряными солдатами… и само небо изрекало слова гнева.

Татьяна расспрашивает Сигруда о Битве, о Панъюе, о Воханнесе и Шаре и о том, чем они здесь занимались. Он старается объяснить, но вдруг понимает, что знает очень мало. Может, все забыл — или изначально ничего на самом деле не понимал.

Он вспоминает, как Шара шла рядом с ним по заснеженным улицам Мирграда, указывая на реликвии и исторические места. Он так скучал и кривлялся, пока она говорила, но теперь его сердце ноет при мысли о том, что она могла быть рядом, рассказывать дребедень про историю или политику, поправлять сползающие очки, и ее волосы были бы кое-как собраны в узел, а от ее жестикулирующих рук исходили бы ароматы чая и чернил.

«До чего жуткий грех — нетерпение, — думает он. — Оно делает нас слепыми к текущему моменту, и лишь когда он превращается в минувший, мы оглядываемся и понимаем, каких сокровищ лишились».


Тати болтает об удивительных вещах, которые читала про Мирград: о планах, о переменах, о строительстве, о новом мире, который расцветает здесь, на берегах Солды, — о том, что Сигруд и Ивонна понимают с большим трудом.

— Могло ли все быть лучше? — спрашивает Тати. — Могла ли мама… лучше справиться со своей работой?

— Не мне об этом говорить, — отвечает Сигруд.

— Может, она была слишком терпимой, — продолжает Тати. — Слишком снисходительной. Когда ты на несколько секунд получаешь власть, а потом…

Сигруд хмурится, вспоминая сказанное Тати на борту аэротрамвая: «Возможно, единственный способ начать с чистого листа — это смыть написанное кровью!» Он понимает, что это слова разъяренного подростка, но все-таки они его беспокоят.

— Все могло быть лучше, — говорит Ивонна. — Но могло быть и гораздо хуже.

— Да, — соглашается Сигруд.

Тати несколько секунд молча смотрит на городской пейзаж.

— Я когда-нибудь перестану их ненавидеть? За то, что они сделали с мамой?

— Жить с ненавистью, — говорит Сигруд, — это все равно что хватать горячие угли, чтобы бросить их в того, кого считаешь врагом. Кто из вас сильнее обожжется?

— Цитируешь Олвос, — констатирует Тати.

— Хм. Я считал, это придумала Шара.

— Нет. Это была Олвос.

— Ну и ладно. Когда ты перестанешь хвататься за угли, Тати?

Девушка пристально глядит на город.

— Не знаю. Иногда они единственное, что меня согревает.

Она опять умолкает. Сигруд косится на нее и видит, что она задремала в своем кресле.

— Спит, — удивленно говорит он.

— День был неимоверно напряженный, — отвечает Ивонна. — Давай отнесем ее в постель.

Сигруд берет ее на руки и идет в спальню, затем кладет на постель. Тати едва шевелится. Он понимает, что девочка, должно быть, совершенно вымоталась.

Сигруд и Ивонна возвращаются на балкон в молчании. Они пьют сливовое вино и смотрят на темнеющий городской пейзаж, не говоря друг другу ни слова, пристально глядят на едва заметные мерцающие очертания стен Мирграда.

— Это больше не наш мир, — произносит Ивонна.

— Да, — отвечает Сигруд.

— Я отвернулась от него всего лишь на несколько лет, и внезапно оказалось, что теперь он принадлежат ей.

— Да. Возможно, ее поколение обойдется с ним лучше. Если она научится прощать.

— Возможно. Я думала, что у нас все получится, у меня и Во, еще до битвы при Мирграде. Мы думали, что все изменим. Устроим радостную революцию.

— Полагаю, Шара думала так же, — говорит Сигруд, — когда она вернулась в Галадеш.

— Лучший мир приходит не в виде потопа, — вздыхает Ивонна, — но постепенно, капля за каплей. И все же иной раз кажется, что за каждую каплю приходится платить печалью и скорбью. Это нас разрушает.

— Тебя это не разрушило, Ивонна Стройкова, — говорит дрейлинг.

Она смотрит на него — сперва вопросительно, потом с полуулыбкой.

— Нет?

— Нет. Я думаю, ты спала. Но теперь ты проснулась.

Она снова поворачивается к городскому пейзажу, который полыхает в лучах заката.

— Я забыла про стены… До чего они странные. До чего невозможные. До чего все это невозможно.

Сигруд не уверен, когда они берутся за руки. Это просто происходит, это предначертанное движение, как падение листа с ветки. Пальцы у нее длинные, холодные и жилистые, но они кажутся очень жесткими и реальными. Он не помнит, когда в последний раз держал кого-то за руку.

Он также не уверен, в какой момент она его целует, — а она целует, в этом нет никаких сомнений. Это страстный поцелуй, но еще и отчаянный, как будто они два беженца, которые пробираются по спорным землям, не зная точно, что принесет завтрашний день.

Он не протестует, когда она ведет его в гостевую комнату. Не главную спальню, как он подмечает — она избегает того помещения. Но когда она заводит его в темную комнату, его внезапно охватывает мучительная неуверенность: Сигруд так долго чувствовал, что его присутствие приносит лишь горе любимым. Его попытки приобщиться к цивилизации, к домашнему уюту, к близости принесли один и тот же результат: трагедию и утрату, за которыми следовало отступление в пустошь, изоляцию и дикость, и сожаление о том, что он вообще попытался что-то предпринять.