Город чудес

— Олвос бывает непредсказуемой. Но она также решительна. Будет нелегко.

— Решительна?

— Она принципиальна, — уточняет Комайд. — Полагаю, Божество может позволить себе принципиальность, если никто другой не…

Комайд не завершает фразу. По другую сторону огромных деревянных дверей на дальней стене комнаты раздается шум: ужасно громкий лязг, как будто какая-то массивная машина только что безнадежно сломалась, ее шестерни обнажились, а шатуны лопнули пополам.

Звук гулко разносится по комнате. Спящие ворочаются в кроватях, ерзают и стонут.

Комайд и Таваан сидят неподвижно и прислушиваются. Больше звуков нет.

— Мне это не нравится, — говорит Комайд. — Это… нормально?

— Нет, — тихо отвечает Таваан. — Вовсе нет.





* * *


Сигруд смотрит сквозь огонь на женщину. Она та самая, которую он повстречал за стеной, но теперь странно изменившаяся. Не считая перемен в одежде, при взгляде на нее он чувствует странное головокружение, как будто смотрит вниз с края утеса.

— Ты… Олвос? — говорит он.

Она улыбается ему.

— Да, дорогой. Хочешь табака? Или чаю? — Она взмахом руки указывает на каменный стол позади себя, где разложены несколько странных предметов, которые при свете костра он не может разглядеть как следует.

Сигруд задумывается о последствиях поглощения чего-нибудь, предложенного Божеством.

— Мне и так хорошо.

Она пожимает плечами.

— Как скажешь.

— Ты просто меня впустила? Взяла и впустила?

— А ты что же, думал, будешь прорываться через каждый барьер, раз за разом? Полагаю, ты бы так и поступил, если бы мог потратить на это несколько десятилетий. Хотя я впечатлена. Большинство незваных гостей не добираются до стены. Большинство и до поляны не доходит. Задолго до нее что-то заставляет их повернуть назад. А ты вторгся, совершенно не подозревая ни о каких опасностях. — Она смотрит на него, ее яркие медноцветные глаза сияют. — Забавно, не правда ли? Так-так. Позволь взглянуть на тебя. Почему бы тебе не перейти на мою сторону у костра? Я не кусаюсь, честное слово.

Он колеблется.

— Я понимаю, твои предыдущие встречи с Божествами не принесли ничего хорошего, — с теплотой говорит она, — но, хоть меня не назовешь целиком и полностью приятной или доброй, я не замыслила против тебя дурного на время этой праздной беседы, Сигруд йе Харквальдссон.

Сигруд нерешительно обходит костер, и, хотя ему по-прежнему не хочется сидеть рядом с Божеством, он позволяет себе опуститься на бревно справа от нее.

— Ты и впрямь похож на короля из былых времен. Я их помню… — говорит она. — Отважные, свирепые и безжалостные. Жизни их были не длинней, чем у болотной мухи. Каждый настругал кучу младенцев, хотя лишь горстку — по обоюдному согласию. Я рада, что те дни остались далеко-далеко позади.

— Олвос, — говорит Сигруд. — Я… я чувствую, что должен сообщить тебе о природе моего визита, который отличается особой сроч…

Она машет рукой.

— Да-да-да. Ты здесь, чтобы попросить меня вступить в начавшуюся войну и установить мир, верно? Прихлопнуть ваших врагов, как мух, да? Я в курсе всего этого, и вы получите мой ответ в свое время.

— Ты знала, зачем я приду?

— О да, — мягко говорит она.

— Но как?

Она смотрит на Сигруда с чем-то вроде внезапного беспокойства о его интеллекте.

— Ты ведь знаешь, что я Божество, верно?

— Я имел в виду…

— Я слежу за всем издалека, — говорит она. — Я в курсе вашей ситуации. Кроме того, в ту же секунду, когда ты пришел сюда и оказался в моих владениях, внутри меня, я очень многое о тебе узнала.

— Так ты знаешь про детей?

Она кивает.


— И враг… он…

— Ты можешь назвать его имя здесь, — говорит Олвос. — Он сюда не проник. Пока, по крайней мере.

— Ноков, — говорит Сигруд. После стольких дней, когда он страшился произнести это имя, странно слышать, как оно звучит. — Ты о нем знаешь?

— Да.

— Но… но если ты знаешь об этом, знаешь, как все ужасно, то почему не…

— Я же сказала, что вы получите мой ответ в свое время, — повторяет она. — В этих переговорах все карты в моих руках, дорогой. Пожалуйста, не спеши. Ты уверен, что не хочешь табака?

— Нет, — говорит Сигруд расстроенно. — Нет, мне не нужен табак. Значит, мое появление тут входило в твои планы?

— Не совсем. Я наблюдала за событиями уже довольно долго, — отвечает Олвос. — И должна признаться, что все получилось в основном, как я и ожидала — не совсем утопия, но и не новый Миг. Не очень-то хорошо, но и не очень плохо.

— Если ты об этом знала, — говорит Сигруд, — если ты знала, что все это произойдет, почему… когда вы встретились с Шарой здесь, после Мирграда… почему ты ее не предупредила?

— Почему я не сказала ей, что существует небольшая армия неимоверно могущественных и очень податливых людей, которых можно заграбастать в любой момент? Почему я ничего не сказала тому самому человеку, что нацелился побыстрее попасть в правительственную верхушку и обладал единственным инструментом, позволяющим контролировать и уничтожить эту армию? — она язвительно смеется. — Мне, знаешь ли, показалось, что из этого не выйдет ничего хорошего.

— Ты ей не доверяла.

— Шара — лишь человек, — говорит Олвос. — Один человек, который собирался иметь дело со многими крупными людскими учреждениями. Не все люди, как ты и сам узнал, доброжелательны. Я решила, что будет мудрее пустить все на самотек, а не предоставить амбициозной выскочке ее собственную маленькую божественную армию.

— По-твоему, это обернулось к лучшему?

Олвос молчит. Она делает глубокий вдох и выдыхает, дым льется из ее ноздрей.

— Дело не в том, хорошо все обернулось или плохо, — тихо говорит она. — Это краткосрочные мерки для краткосрочных целей.

— Смерти стольких божественных детей? Стольких людей? Это краткосрочные цели?

Она смотрит на него. На мгновение ее глаза кажутся неправильными: они не столько глаза, сколько далекие огни, которые полыхают где-то в глубине ее лица.

— Я существую в течение очень долгого времени. Я видела много ужасных вещей. Как бы мне ни было грустно это говорить, да… Я позволю случиться нескольким маленьким трагедиям, чтобы предотвратить катастрофу. Я сидела здесь и наблюдала за многими вещами, что соткались в мире, за многими путями, которыми могло пойти грядущее. Я думаю, есть шанс, всего лишь маленький шанс, позволяющий выиграть путем наименьшего ущерба. Но он зависит от многого. В том числе от тебя.

— Я сделал свою часть, — говорит Сигруд. — Я сижу здесь и разговариваю с тобой. Остальное зависит от тебя.

Она медленно качает головой:

— Нет. Ты, Сигруд йе Харквальдссон, человек… как бы это сказать?.. великой движущей силы. Ты не останавливаешься. Ты не можешь остановиться. Ты катишься вперед, мчишься стрелой, уничтожая многое на своем пути. И вот ты здесь, прикатился к моему порогу — но тут ты тоже не остановишься. Ты это знаешь. Я это знаю. Я за тобой следила. Очень, очень внимательно.

У Сигруда что-то вздрагивает в животе, когда он это слышит.

— Ты за мной следила?

— О да.

— Почему?

— Потому что ты в высшей степени странное существо, Сигруд. Даже если бы ты не был так связан со всем этим, я бы все равно за тобой наблюдала — вот насколько ты увлекателен.

— Как это понимать — «в высшей степени странное»?

— Неужели тебе и впрямь надо об этом спрашивать? Ты выжил в обстоятельствах, которые почти никто не смог бы пережить. Ты одержал верх над существами, кого многие считали непобедимыми. Если бы это были старые времена и я, взглянув на свои владения, увидела какого-нибудь странного смертного бродягу, прорубающего себе путь сквозь мир, как ты это делаешь сейчас, — знаешь, что я подумала бы? — Олвос наклоняется к нему. — Я бы подумала: ух ты, его коснулось Божество. Какой-то другой бог. Он человек, владеющий чудом или благословленный, искажающий реальность на своем пути. Я бы отнеслась к такому смертному с большим подозрением. Очень большим подозрением.

— Меня не касался бог, — медленно произносит Сигруд. — Меня пытали божественным орудием, и только.

— Да, это верно. Но подумай вот о чем, Сигруд, — говорит Олвос. — Удалось ли твоим мучителям снова использовать то божественное орудие после того, как ты его выдержал? Как же оно называлось… — Она щелкает пальцами.

— Перст Колкана, — говорит Сигруд.

— Да, разумеется. Жуткая штуковина. Ты когда-нибудь видел, чтобы других заключенных заставляли держать ее после твоего жестокого испытания? Может, и нет. Слондхейм был ужасным местом, кошмаром наяву, и тебе наверняка трудно вспоминать, что там происходило. Но я не думаю, что ты видел, как его использовали снова… ведь так?

Он пристально глядит в огонь.

— Этот камешек как будто взял да и перестал действовать, — небрежно говорит Олвос. — Как будто чудо, которое было в нем… ушло. Но, разумеется, возникает вопрос: а куда оно подевалось?

Левая рука Сигруда сжата в кулак и дрожит.

— До чего же ты интересный, — говорит Олвос. — Тебя никогда напрямую не касалось Божество, но ты странным образом благословлен. Но… не совсем. Ты бросаешь вызов божественному, смерти, боли и страданиям. Это цикл твоей жизни, верно? Ты кидаешься в опасные, безнадежные ситуации. Эти ситуации безжалостно тебя наказывают. Но ты преодолеваешь их и живешь. И все же в конце концов, после всех испытаний и проверок, ты остаешься один. Одинокий дикарь в глуши, беспомощный и разочарованный. Существо бессильной мощи, вот что ты такое, — сила твоя делается бесполезной из-за гнева. И ты прожил последние сорок лет как человек, у которого одна ступня прибита к полу гвоздем, так что он вечно ходит кругами. Такова закономерность твоей жизни — с того самого момента, как тот камень поцеловал твою ладонь.

— О чем ты говоришь? — шепчет Сигруд.

Она улыбается. Выражение ее лица далеко не любезное.