Город чудес

Жуткий грохот. Далекую комнату наводняет тьма. Потом раздается жуткий звук, который врезается в память Ивонны: десятки детей вскрикивают разом.

И «коридор» погружается во тьму. Крики обрываются. Мальвину отбрасывает, словно перед ее лицом взорвалось десять тонн взрывчатки, и она приземляется на поросший травой холм.

Наступает тишина.

Мальвина кашляет, с трудом поднимается на ноги.

— Нет, — шепчет она. — Нет, нет! — Она бежит обратно к будке, но обнаруживает, потрясенная, что теперь это всего лишь четыре слепые деревянные стены — ни больше ни меньше. — Нет! — кричит она. — Нет, нет, нет!

Мальвина начинает бить кулаками по стенкам будки, истерически всхлипывая. Ивонна встает и хватает ее, прижимает руки к бокам.

— Прекрати, — говорит Ивонна, твердо, но нежно.

— Она закрыла дверь! — кричит Мальвина. — Она нас вышвырнула и закрыла дверь, он там в ловушке вместе с нею!

— Прекрати, — снова говорит Ивонна.

Мальвина продолжает вырываться.

— Я должна вернуться! Я должна ей помочь! Я должна, должна!

— Хватит! Ты сделаешь себе больно.

— Заткнись! — плачет Мальвина. — Закрой свой рот, закрой свой гребаный рот! — Она пинает стены — раз, другой. — Отпусти, отпусти меня! Отпусти сейчас же! — И она начинает рыдать.

Все сидят и молчат, пытаясь понять, что именно произошло.

— М-мама? — говорит Тати, выпрямляясь. — Ты в порядке? Ты… ты на самом деле жива?

Шара садится — резко, с удивительной силой — и хватает Тати за руки, тянет, лихорадочно разглядывает запястья, предплечья, шею и лицо.

— Ты в порядке? — спрашивает Шара. — Тебе больно? Тати, говори: тебе больно?

— Мама, хватит! — говорит Тати. — Я в порядке, в порядке! Это я должна спрашивать, больно ли тебе, ведь ты та, кто у…

Тати не успевает договорить, потому что Шара заключает ее в объятия, крепко сжимает и начинает плакать.

— Я думала, что никогда тебя не увижу, — шепчет она. — Я думала, что никогда-никогда-никогда тебя снова не увижу. — Хоть Шара плачет, ее руки продолжают ощупывать спину и шею Тати в поисках скрытых травм.

— Я в порядке, — повторяет Тати, которую разрывает надвое от ужаса и замешательства. — Но… что это было?

Один из детей, парнишка лет пятнадцати, встает и подходит к двери будки.

— Мальвина? — говорит он. — Что происходит? Мы спали, а потом… потом оказалось, что он приближается…

— Что происходит? — свирепо повторяет Мальвина. — Что происходит?! — Она издает звук, нечто среднее между всхлипом и смешком. — Мы, мать твою, проиграли — вот что происходит! Мы проиграли! Он заполучил всех остальных, всех до единого!

— В каком смысле? — спрашивает мальчик. — Что… что нам теперь делать?

— Что нам делать? Тут ничего не поделаешь, — говорит Мальвина. — Разве ты не видишь? Теперь остались только мы. — Она моргает, словно осознавая, что сказала только что. И повторяет тише: — Теперь остались только мы.





* * *


Один в маленькой комнате, могучий Ноков ест досыта. Он ест жадно, вожделенно, с пылом, которого никогда раньше не знал. Он и не думал, что одержит такую победу, такую полную и безупречную победу, и сотни братьев и сестер будут лежать у его ног…

Он растет, становясь все больше и больше. С каждой смертью — новые владения. С новыми владениями — новые силы.

Ноков меняется.

Он змей, громадный и ужасный.

Он великий ворон с крыльями из чистейшей ночи.

Он длинный, поджарый волк, чья пасть пожирает свет и саму жизнь.

Он огромный вулкан, извергающий пепел в рассветное небо.

Он много вещей, идей, концепций, слившихся воедино, затерявшихся в ночи.


Ноков ест. Голод его неутолим, а его возмездие беспощадно.

«Все ваши счастливые жизни, — думает он, бросаясь от кровати к кровати, — все ваши дни, свободные от мучений. Я покажу вам то, что показали мне. Я поделюсь с вами своей болью».

Когда последний хныкающий ребенок исчезает в бесконечной бездне первозданной ночи, Ноков обнаруживает, что все еще не полон, не завершен.

Ему нужно больше. У него должно быть больше.

Он слышит шаги позади. Он оборачивается, что занимает некоторое время — он уже не просто ребенок, а до жути массивное, колышущееся существо. Он видит своего слугу у двери, своего сенешаля-калеку.

— Тишина, — говорит он ей. — Мы победили. Мы победили, Тишина, победили.

Комнату заливает волнами молчания, с которым приходят слова:

<он не здесь сэр он ушел сэр сэр сэр он ушел его здесь нет>

У Нокова уходит несколько секунд, чтобы вникнуть в ее слова. Потом он понимает: даувкинд. Дрейлинг пришел сюда, это Нокову известно — он почуял тьму в теле своего врага, ощутил, как ее тень проникла сюда. Но где даувкинд сейчас?

Ноков тянется, ищет в темноте запах противника. В конце концов находит.

Если бы у Нокова еще оставались легкие — у него их никогда не было, а теперь и подавно, — он бы ахнул.

Потому что даувкинд находится в том месте, которое сам Ноков никак не мог найти, проникнуть туда, увидеть его. Но теперь, похоже, Ноков достаточно силен и велик, чтобы сделать это.

«И, возможно, — думает он, выпрямляясь в полный рост, так, что голова касается потолка, — пришла пора бросить ей вызов».





14. Сумерки божественности




Я все время мыслями возвращаюсь к Вуртье и ее посмертию. Кажется, лейтмотивом этого мира является то, что Божество должно победить самого себя, чтобы добиться чего-то великого и красивого.

Смерть, как ты знаешь, должна была умереть, чтобы познать смерть. Войне пришлось проиграть, чтобы познать победу.

Если бы Колкана наказали и он признался, он бы изменился?

Если бы Олвос утратила надежду и отчаялась, она бы изменилась?

Из письма бывшего премьер-министра Ашары Комайд лидеру меньшинства Верхней палаты Парламента Турин Мулагеш. 1734 г.



Олвос открывает глаза.

— Ну вот, — шепчет она. — Началось.

— Что началось? — спрашивает Сигруд.

— Последняя стадия конца, — говорит Олвос хрипло. — Ты и я, Сигруд, ты, и я, и Шара, у каждого из нас своя роль во всем этом. В том, что началось, когда кадж впервые пересек Южные моря и развязал войну в этих краях. Сайпур думал, то был конец, но то было лишь начало конца. Возможно, первый час наших сумерек.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Сигруд, теперь встревоженный. — Что… что случилось?

— Твой меч, — говорит она. — Пламя. Ты по-прежнему можешь его найти?

Сигруд шарит в воздухе, сосредотачивается, потом выхватывает меч из пустоты. Тот на прежнем месте, дожидается в пространстве перед ним, и хотя на ощупь он твердый, Сигруд замечает, что клинок теперь кажется странно нематериальным, словно кусок золотого тюля. — Что с ним не так? — спрашивает дрейлинг.

— Большинства из тех, кто его сделал, уже нет, — говорит Олвос. — Он всего лишь тень того, чем был раньше.

Сигруд пристально смотрит на клинок. Потом медленно убирает его и поворачивается к ней.

— Их больше нет? Что ты имеешь в виду?

Олвос склоняет голову.

— Что… что ты хочешь этим сказать? — в ужасе спрашивает он.

— Вот она, проблема с вакуумом власти, — с печальной улыбкой отвечает Олвос. — Что-то должно вырасти, чтобы заполнить дыру. Это… думаю, это просто природа. Но хотя можно плакать, с природой бороться нельзя.

— Их больше нет? — спрашивает он. — Дети? Они действительно мертвы? Он… он победил?