И дети их после них

Хасин выставил рукоятку вперед, крепко зажав ее в кулаке.

– Да так, ничего. Это для отца.

– А как он, твой отец?

– Как там было? Расскажи.

– Давай рассказывай.

– Привез товар?

– А обратно когда?

– Курево есть?

Хасин отвечал каждому, кратко, одно, максимум два слова, и его холодность мало-помалу передалась всей компании. Элиотт смотрел на старого друга и не узнавал его. Когда Хасин достал из кармана увесистый брикет – граммов десять, «личный состав» оживился неким подобием радости. Все принялись сворачивать самокрутки. Десятью минутами позже компания уже сидела на парапете и курила, болтая о том о сем. Один Хасин остался стоять, опираясь на свою палку. Он спросил, как идет бизнес.

– Охохо! – вздохнули приятели.

Они объяснили ему, что трафик теперь оказался в руках молодняка, четырнадцати-пятнадцатилетних сосунков. Это поколение вообще ничего не боится, просто жесть. Не соблюдают никаких правил, думают только о том, как бы срубить бабла побольше. Носятся по «зоне» на скутерах, наглые, агрессивные, все время под кайфом. Используют малышню для контроля над местностью. Родители ни сном ни духом, и вдруг – на́ тебе! – шмаль брикетами по 250 грамм под матрасом у мелкого или у бабушки в шкафу. Кое-кто из этих «каидов» ходит даже с оружием. То и дело возникают разные стычки. Легавые закручивают гайки, патрулей стало больше, но из тачек вылезать боятся, разве что в особых случаях. В общем, перемен много.

– А что с оптом? – спросил Хасин.

Не поедут же эти шкеты на своих мопедах до Голландии, у них должен быть какой-то источник, кто-то взрослый со своими контактами, водительскими правами класса Б, кто все организует и регулирует их аппетиты.

Ответить ему никто не решался. Хасин ждал, покуривая большой косяк. Потом повернулся к Элиотту.

– Ну так что? Кто это?

Тот, прежде чем ответить, поерзал в кресле. Ну и жара!

– Думаю, Кадер.

– А где он сейчас?

Никто не знал, но вообще-то вечером он обязательно сюда заглядывает.

– Подождем, – сказал Хасин.

Курить больше никому не хотелось. По крайней мере, теперь было ясно, зачем Хасин вернулся.

Наконец появился малыш Кадер. Было около полуночи, и ребята уже изнемогали. Все были обкурены, голодны, и всякий раз, когда они открывали рот, Хасин смотрел на них так, будто приговаривал к смертной казни. В конце концов это их достало. К тому же и в небе начало погромыхивать. На горизонте, в той стороне, где граница, сверкали зарницы. Короче, атмосфера была невыносимой. Всем хотелось одного: поскорее в душ да в койку. Так что появление малыша Кадера стало облегчением. Надо было кончать с этим, кончать так или иначе, в любом случае как можно скорее.

– Привет, педики, – игриво поздоровался вновь прибывший.

На нем была кожаная куртка вся в молниях и крутецкие кроссовки «Найк» за восемь сотен. Он подошел вразвалку, крайне довольный собой и внешне спокойный. Присутствие Хасина, похоже, нисколько не тронуло его.

– Гляди-ка, – проговорил он, – привидение, что ли? – У Хасина глаза налились кровью, рот был закрыт на два оборота. – Вернулся, значит…

Не признать этого было нельзя. Остальные следили за разговором с приличествующими случаю физиономиями, делая про себя прогнозы и соответствующие подсчеты. Рейтинг Хасина был невысок. Он и так никогда не был здоровяком, а в этот вечер и вовсе казался каким-то болезненно слабым, бесхребетным и вялым, так что местный Пабло Эскобар из него вряд ли получился бы. И как он ни заносился, это ничего не меняло: он выглядел слабаком. Кадер же, наоборот, маленький, крепко сбитый, прыгучий, да еще и налегавший в последнее время на кокс, был явно на подъеме, держался крайне самоуверенно и вызывающе насмешливо. Он брал кило за семь тысяч. У него были связи в Амстердаме, Сен-Дени и Виллербане. На перепродаже он без труда зарабатывал по пятнадцать тысяч. Одни только диски его мотоцикла «БМВ 750» стоили четыре минимальные зарплаты. Он сплюнул сквозь зубы.

В небе над их головами снова прогремел гром. Когда Кадер улыбался, было видно, что справа у него не хватает зубов. Он вставил себе золотые. Выглядело это шикарно.

– Ну ладно, учитель, – сказал он. – Я рад, что ты здесь, но…

Продолжить он не успел. Рукоятка от мотыги, засвистев, описала идеальную дугу и с каменным хрустом снесла ему нижнюю часть физиономии. Своей внезапностью, беспричинностью поступок Хасина поразил всех присутствовавших. Воцарилась мертвая тишина, потом кого-то стало рвать. Кадер валялся на земле с разнесенной в хлам челюстью, потом он попытался подняться, упершись в пыль ладонями. Взгляд у него был растерянный, как у ребенка, потерявшегося в торговом центре. Он тяжело, по-собачьи, дышал. Хриплое с присвистом дыхание вырывалось через горло, через нос, вытягивало через губы нити слюны вперемешку с кровью.

Он хотел было встать, но от боли не мог подняться, не понимая еще толком, что произошло: ему казалось, что это какой-то пустяк, что он просто поскользнулся. Потом он попытался что-то сказать, но вдруг почувствовал, что его нижняя челюсть противно размякла. Хасин молча смотрел на него. Ему было так страшно, что он мог бы убить его на месте.





6




Мать попросила Антони проводить ее на похороны Люка Грандеманжа, так что особого выбора у него не было. Это были его первые похороны. По такому случаю он принарядился: белая рубашка, пиджак, галстук. Он странно чувствовал себя во всей этой сбруе – не то легавый, не то топ-менеджер. В сущности, ему было приятно. Он даже надел выходные ботинки, которые пришлось покупать специально. Похороны, как и свадьбы, всегда связаны с дополнительными тратами. Мать захотела взять ботинки попрочнее, чтобы они долго носились. Антони выбрал остроносые «Кензо». К счастью, на них была скидка.

Элен всю дорогу теребила себя за волосы. У нее это было признаком крайнего беспокойства. И курила она без остановки. Два раза Антони пришлось остановить ее, иначе она проехала бы на красный свет.

– Все будет хорошо, – покровительственно сказал он.


Она кивнула: да, да. Хотелось бы, во всяком случае. Она неплохо держалась, спрятавшись за огромными солнечными очками. Впервые после развода ей предстояло увидеться с Патриком. В этом – неудобство похорон, там всегда встречаешься со старыми знакомыми.

Они приехали задолго до начала и без труда припарковались на стоянке перед церковью, в самом центре, неподалеку от городской ратуши. Здание впечатляло своим романским видом, симметричным фасадом с пилястрами, высокой колокольней. Ее построило семейство Вандель во времена германской аннексии. Они потребовали тогда от архитектора, чтобы тот спроектировал нечто в духе Возрождения, итальянское – в пику кайзеру с его любовью к вестготам. Денег на это строительство они не жалели, тратили без счета, очевидно, из-за угрызений совести: ведь они жили в восьмом округе Парижа, в то время как в Эйанже хозяйничали немцы. Сто десять лет спустя храм Святого Михаила в Эйанже оставался роскошным осколком прошлого среди окружающего убожества. И всякий раз, когда хоронили очередного силикозника или алкаша, семье усопшего казалось, что он заслужил полное право на похороны национального уровня.

Вскоре на узкой паперти стало людно. Антони с матерью, державшиеся в сторонке, смешались с вновь прибывшими. Она шла впереди в темном платье, схваченном на талии блестящим ремешком, на плече у нее висела сумочка в форме ракушки. Среди мелькавших вокруг лиц Антони узнал несколько человек, главным образом тех, кого обычно встречал в городе. Все улыбались, спокойно болтали о том о сем, можно было подумать, что народ съехался на гулянье, если бы не некоторая сдержанность и не весь этот черный цвет. Гроза нависала над городом, как надежда, как обещание. Погода была явно не для костюма.

– Смотри, – сказала Элен.

Ванесса только что заметила их и шла к ним через паперть. Она тоже была в темном платье и на каблуках. Красивая.

– Ты тоже пришла? – спросила приятно удивленная Элен.

– Да, да.

– Ты знаешь Грандеманжей?

– Не слишком хорошо.

Ванесса улыбалась, вела себя естественно и мягко. Матери Антони очень нравилась эта девочка. Она приходила к ним время от времени, всегда здоровалась. Постоят внизу, поболтают минут пять, потом поднимутся на второй этаж и закроются у Антони в комнате. Несколько раз она у них ужинала. Умная девочка, и не воображуля какая-нибудь, такая могла бы подтянуть Антони. И ведь всегда предложит помочь – на стол там накрыть или посуду помыть. Потом вдруг перестала звонить. И Антони больше о ней не заикается. Хотя это уже не ее дело.

Антони отнесся к происходящему иначе. Как только представилась возможность, он отвел Ванессу в сторонку.

– Ты какого хрена тут делаешь?

– Я тебе мешаю?

– Нет. Но тебе нефиг тут делать. Кто тебя просил приходить?

– Ладно. Без паники. Ухожу.

Антони удержал ее. Он подыхал от жары. Ослабив галстук, он расстегнул воротник рубашки. В поисках глотка свежего воздуха взглянул на небо, которое было тут, совсем близко, все в серых разводах, томное, как суп.

– Скорей бы уж грянуло. Лично я больше не могу.

– Раньше ночи ничего не обещают.

Антони и сам это знал. Он специально включил метеопрогноз. Этим же вечером в девять у него была назначена встреча за старой электростанцией. Дождь, ветер или снег – он все равно пойдет туда.



Тем временем Элен стала обходить знакомых. Тут были и соседи, и бывшие коллеги, и родные усопшего. Она здоровалась с каждым, придав лицу приличествующее случаю выражение, но разговоры быстро рассеивали эту напускную печаль. Люди обменивались новостями: такой-то умер, сын такого-то уехал в Китай, булочную Хартцев наконец-то купили. Выражения мелькали на лице Элен как бегущие облака. Она была приветлива, предупредительна, интересовалась жизнью собеседников, их удачами и горестями. Когда она сняла солнечные очки, все увидели, что под глазами у нее темные круги. Эта сморщенная от забот, обожженная слезами кожа пепельного цвета очень ее старила. Но ей уже два года было на это глубоко наплевать.

Ванесса с Антони тоже разглядывали народ, мирно копошившийся в тени церкви. Антони курил, засунув руки в карманы. Ванесса уже несколько минут не говорила ни слова. Он повернулся к ней.

– Ты дуешься?

– Нет.

– А похоже.

Она жалела, что пришла. В сущности, он и правда ни о чем ее не просил. Она сама пыталась занять какое-то место в его жизни. А зачем? Какой-то придурок, сопляк. К тому же и урод – с этим его кривым глазом. Она взглянула на него, чтобы проверить себя. Нет, к сожалению, не такой уж он и урод.

– Ладно, – сказал Антони, толкая ее плечом. – Ну хватит. Ну извини.

– Когда ты приходишь меня оттрахать, то по-другому себя ведешь.

Он удивленно обернулся на нее:

– Что ты хочешь сказать?

– Ничего.

– Дура ты после этого. Ты так же тащишься от этого, как и я.

Она тоже повернулась к нему лицом. На каблуках она была чуть ли не выше его.

– Ага, просто обожаю, когда ты будишь меня среди ночи, чтобы спустить.

– Чего тебе надо? – психанул Антони. – Чтобы мы поженились?

– Идиот…

Это был скорее не упрек, а сожаление. Ничего ей от него не нужно. Ничего она не ждет. Он же просто пацан, жлоб, двоечник, вечно гоняет на своем мотоцикле, совсем не в ее вкусе. И потом у них договор: они встречаются, трахаются – и все. Только вот после траханья, когда они лежат, глядя в потолок, у них обязательно начинаются всякие откровения. Случалось, что они подолгу лежали вот так в полумраке, в комнате у Антони, когда его матери не было дома, и говорили, говорили. У него такие длиннющие ресницы. И кожа такая смуглая. Он все твердил, что ему все это на фиг не надо. Совсем наоборот. Иногда, даже в своей квартирке в Меце или в кино с Кристофером, она думала о нем. Ей все время хотелось его поймать, схватить, дернуть за волосы, укусить. Она ненавидела себя за это. И надела свое лучшее платье.