И дети их после них

Отец с сожалением оглядел его. Затем снова обернулся к этому длинному придурку с утиной физиономией и курчавыми волосами. Чурка, кто бы сомневался. А взгляд какой – тусклый, пустой, нипочем не узнаешь, что там у него в башке происходит. Патрику сразу захотелось двинуть ему побольнее.

– Так это ты? – только и сказал он.

– Что я?

Антони понял первый. Отец превратился в непроницаемый булыжник, приняв глуповатый, действительно твердокаменный вид. Он хотел сказать что-то, но Хасин заговорил первым:

– Ладно, отвянь.

Отец крякнул, затем последовал первый удар.

Патрик ударил с размаху, от плеча, от спины, удар сорвался откуда-то от поясницы, из глубины живота, унося с собой старую боль, былые обиды и унижения. В его кулаке была тяжесть несчастий и неудач, целая тонна незадавшейся жизни. Хасин получил со всего маху прямо в морду. Патрик и сам удивился произведенному действию. Металлический шар для игры в петанк – и тот оказался бы не так эффективен.

От удара голова молодого человека откинулась далеко назад, ударилась о стену, он подскочил и приземлился на четвереньки. Изо рта у него хлынула кровь, густая, вперемешку со слюной, пачкая пальцы, которые он поднес к губам. Хасин языком пытался определить масштабы причиненного ему ущерба. Затем повернул голову к Патрику и открыл разбитый рот. То, что тот увидел, ему не понравилось. Правый передний зуб у Хасина был сломан по диагонали, второй вообще отсутствовал. Юноша сплюнул сквозь образовавшуюся дырку между зубами. Неужто этому малолетнему придурку еще мало?

– Выйди за дверь, – приказал отец сыну.

– Что?

– Делай что говорю.

Хасин, все еще на коленях, согнувшись пополам, дышал теперь только одной ноздрей, производя натужный, прерывистый свист, как в водопроводных трубах. Обломки зуба кололи ему язык, он снова сплюнул. Только сейчас он обратил внимание на выложенный на полу рисунок. Маленькие белые и коричневые плитки образовывали сложное переплетение завитков, пышный цветочный орнамент. Ему снова стало больно, и он подумал о том типе, который задолго до него стоял тут вот так же на коленках, выкладывая сантиметр за сантиметром эти изящные мотивы, чтобы их потом топтали грязными ногами и поливали мочой.

– Не вынуждай меня повторять, – добавил отец.



Первым из сортира вышел Антони, бледный, в порванной рубашке. Мать вскочила на ноги.

– Антони!

Но мальчик не слышал ее. Было слишком шумно, народ, музыка. Он пробирался к выходу, прокладывая себе дорогу руками, плечами. По пути он толкнул какого-то типа, тот опрокинул ему на порванную рубашку часть содержимого своего стакана. Тип сделал возмущенную физиономию – «о-ля-ля, вот так, не надо было толкаться», – но больше для проформы. В любом случае, Антони никого и ничего не видел. За ним будто кто-то гнался. Не оглядываясь, он выскочил за дверь и скрылся.

Когда через несколько секунд появился Патрик, он выглядел удивительно спокойным. Аккуратно прикрыв за собой дверь сортира, он направился в бар. Там он схватил первый попавшийся стакан с выпивкой. Это была недопитая кружка пива. Он огляделся. Кати, хозяйка заведения, болтала с какой-то женщиной, которая стояла, облокотившись о стойку бара: крашенная в ярко-рыжий цвет, волосы в разные стороны. Тьерри без устали качал пиво и раздавал стаканы посетителям. Кругом были улыбки, морщины, прочие подробности. И все время этот убийственный гвалт. Патрик провел рукой по волосам. Виски и затылок у него были влажные. Чей-то ребенок, упершись подбородком в стол, наблюдал за осой, попавшей в его стакан с гренадином. Жизнь текла своим чередом, без злого умысла, шла победным маршем, постоянно возобновляясь. Он поднес к губам рюмку и выпил одним махом. Ужасный покой воцарился у него в животе – кладбищенская тишина. Он сделал знак бармену и заказал еще рюмку. На этот раз вместе с пивом.





11




Старая электростанция была худшим местом для свидания. Пожираемые колючками развалины на холме, поросшем папоротниками и сорной травой, остатки костров по углам, повсюду презервативы и битое стекло. Стеф уже жалела, что вообще сюда поехала. Тем более что этот малолетний придурок опаздывал. Но она все же ждала стоя, застыв в жирной неподвижности этого летнего вечера. Еще раз взглянула она на часы. Ей хотелось пить и еще чего-то. Он все же явился.

Парень прикатил на какой-то хилой тарахтелке, на которой сидел, широко раздвинув ноги. Рубашка его висела лохмотьями, на ногах – остроносые выходные ботинки. Вид у него был абсолютно одуревший. За несколько метров он вырубил мотор, чтобы проехать остаток пути на холостом ходу, после чего мотоцикл замер рядом с ней, изящно и упруго качнувшись на амортизаторах. Как будто мальчуган на лошадке-качалке.

– Привет.

– Ты что, забыл?

– Нет. Просто опоздал, прости.

Он откинул подпорку и слез с мотоцикла. Стеф не отрываясь смотрела на него. Он засунул руки в задние карманы джинсов, что довольно-таки привлекательно подчеркнуло линию его плеч.

– Опять подрался?

– Нет.

– А рубашка?

– Так, ерунда.

Она помолчала. Вид у него, конечно, дурацкий, но после подлянки, которую устроил ей Симон, сойдет для разнообразия.

И потом, он довольно симпатичный. Она еще помариновала его. Все-таки робкий жлобина – в этом есть свой шарм.

– Ладно уж, иди сюда. А то ты действуешь мне на нервы.

Она поманила его жестом, и они прошли на лестницу позади электростанции. Оттуда, по крайней мере, были видны центр города с его брызгами фонарей, переплетением дорог, по которым сновали редкие машины, и «зона» с голубыми дрожащими окнами. Узкие ступеньки вели к бывшим раздевалкам. Они сели рядом, соприкасаясь локтями. Антони разглядывал свои руки и думал об отце. Стеф закурила.

– Ну, так что случилось?


– Да так, ерунда, непонятки.

Снова наступило усугубленное жарой молчание. В этот час все вокруг приобретало консистенцию масла. Он не отрывал взгляда от своих рук с обкусанными ногтями, девушка тем временем разглядывала его. Какая-то краснота на шее. Абрис скулы, гладкие щеки, фингал, юная бархатистая кожа без запаха. Она вздохнула:

– С тобой не больно-то весело.

– Жарко. Я не знаю, чего говорить.

Он произнес это с нетерпеливым жестом, будто бросил на землю горсть монет. Он выглядел смущенным, нерешительным. Стеф захотелось поразвлечься.

– Ну и зачем мы сюда пришли?

Он посмотрел на нее. Она была загорелая, с завязанными в хвост волосами, в шортах с «конверсами» и в голубой блузке без рукавов. Он узнавал ее духи, все те же, сладкие, как сахарная вата. И еще светлый пушок на бедрах. Вопрос был риторический. Она прекрасно знала, что ему надо.

– Делай же что-нибудь, в конце концов, – снова сказала она.

– Как это?

– Ты что, так и собираешься сидеть все время?

– Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Ну не мне же тебе говорить, что делать.

– Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?

– Попробуй, там увидишь.

Он задумался над ее предложением. Все же это выглядело как-то стремно. Глаза у Стеф были хитрые-прехитрые, но не настолько, чтобы он скис окончательно.

– Ты что, никогда не спал с девчонками?

– Спал! – возмутился Антони.

– Так давай, что ты с ними делал?

– Не знаю, это как-то само получалось.

– А со мной что, не получается?

– Ну не буду же я тебя хватать прямо тут, на лестнице.

Она расхохоталась. Сама-то она его трахать не собиралась, ни здесь, на лестнице, ни где-то еще. Но она всегда может поморочить ему голову смеха ради, а потом чмокнуть в утешение напоследок.

– Ладно. Понятно. Так что делать будем?

– А тебе хочется что-то делать? – спросил Антони.

– Слушай, ну попробуй сделать хоть что-нибудь.

– Что?

– Что хочешь.

– Что хочу?

– У тебя карт-бланш, честное слово.

– Все равно что?

– Говорю тебе, все в твоих руках.

Она улыбалась, он тоже. Для Антони это был и удобный случай, и риск испортить все на фиг. Дело тонкое. Он схватил ее за правое запястье, притянул к себе руку. Стеф чуть не расхохоталась: что он собирается делать? Во дурак… Он поднес пальцы девушки к губам и поцеловал их.

– Блин, да ты романтик.

– Ага.

– Прямо джентльмен, аж страшно.

– А то.

Все это время он не выпускал ее запястья, она тоже не пыталась высвободить руку. Это был приятный момент, первый контакт, кожа. В глазах у Стеф заиграли искорки. Они ступили на поле чудес – начиналась игра. Все отлично. Темнело. В конце концов, все складывалось совсем не плохо.

– Ой-ой-ой, я, кажется, влюбилась.