Исчезновение Стефани Мейлер

Полиция позвонила матери. Но она не смогла вырваться с работы и позвонила соседу, Эфраму; тот немедленно при ехал и отвез меня домой.

– Я с тобой посижу, пока твоя мама не вернется, – сказал он.

– А ты кто в полиции? – спросил я.

– Инспектор по уголовным делам.

– Ты важный инспектор, да?

– Да. Я капитан.

Я был в восхищении. Потом решил поделиться с ним своей тревогой:

– Надеюсь, у дедушки не будет неприятностей с полицией.

– С полицией не будет, – ответил он с ободряющей улыбкой. – А вот с твоей мамой…

Как и предсказывал Эфрам, мама потом несколько дней кричала на дедушку по телефону: “Папа, ты окончательно спятил!” Говорила, что я мог пораниться, или отравиться, или еще бог знает что. А я был в полном восторге. Дедушка, благословенна будь его память, наставил меня на путь истинный. И тем не ограничился: приобщив меня к боксу, он, словно чародей, сделал так, что в моей жизни появилась Наташа.

Случилось это несколько лет спустя, мне только что исполнилось семнадцать. Я тогда превратил большое подвальное помещение в доме дедушки с бабушкой в тренажерный зал, натащил туда гантелей и подвесил мешок с песком. Тренировался я целыми днями напролет. Но однажды, в середине летних каникул, дедушка вдруг заявил: “Вытаскивай из подвала свое говно. Нам нужно место”. Я поинтересовался причиной своего изгнания, и дед объяснил, что они безвозмездно принимают у себя какую-то дальнюю кузину из Канады. Безвозмездно, держи карман шире! Наверняка содрали с нее за жилье. В порядке компенсации мне было предложено перебраться в гараж, где я смогу наслаждаться своими гимнастическими занятиями в пыли и масляной вони. Все следующие дни я проклинал старую, жирную, вонючую кузину, укравшую у меня тренажерный зал. Я так и видел ее волосы на подбородке, кустистые брови, желтые зубы, вонючий рот и тряпки советских времен. Хуже того, мне пришлось ее встречать на вокзале Джамейка в Куинсе: из Торонто она ехала поездом.

Дедушка всучил мне картонку с ее именем, написанным кириллицей.

– Я ей не шофер! – злился я. – Может, ты мне еще скажешь фуражку напялить?

– Без плаката ты ее никогда не найдешь!

На вокзал я отправился в ярости и хоть и с картонкой, но поклявшись обойтись без нее.

Однако в вокзальном зале, когда на меня хлынула толпа путешественников и я стал спрашивать у каких-то ополоумевших старух, не они ли та самая проклятая кузина, мне все-таки пришлось прибегнуть к своей смехотворной картонке.

Как сейчас помню момент, когда я ее увидел. Девушка лет двадцати со смеющимися глазами, чудесными тонкими локонами и ослепительной улыбкой встала передо мной и прочитала мой плакатик.

– Ты его вверх ногами держишь, – сказала она.

– А тебе-то что? – пожал я плечами. – Ты плакатная по лиция?

– Ты по-русски не говоришь?

– Нет, – ответил я, переворачивая плакат.

– Krassavtchik, – поддразнила меня девушка.

– Ты вообще кто? – спросил я, начиная злиться.

– Я Наташа, – улыбнулась она. – Это мое имя у тебя на картонке написано.

Так Наташа вошла в мою жизнь.





* * *


С того дня, как Наташа поселилась у дедушки с бабушкой, вся наша жизнь перевернулась. Я воображал себе жуткую старуху, а встретил фантастическую, потрясающую девушку, которая приехала учиться в кулинарной школе в Нью-Йорке.

Все наши привычки пошли прахом. Она заняла гостиную, куда давным-давно никто не заходил, и сидела там после лекций, читала или делала домашнее задание. Она валялась на диване с чашкой чаю, зажигала ароматизированные свечи, наполнявшие воздух благоуханием. Мрачная комната превратилась в центр притяжения для всех. Возвращаясь из школы, я находил там Наташу, уткнувшуюся в свои папки; напротив нее сидели в креслах бабушка с дедушкой, пили чай и созерцали ее в полнейшем восхищении.

Если она не сидела в гостиной, значит, готовила на кухне. По дому расползались неслыханные запахи. На плите все время что-то булькало, холодильник всегда был забит под завязку. Когда Наташа готовила, бабушка с дедушкой, сидя за маленьким столиком и не сводя с нее влюбленных глаз, уписывали за обе щеки блюда, которые она перед ними ставила.

Подвальная комната стала ее спальней; она превратила ее в небольшой уютный дворец в теплых тонах; здесь все время курились благовония. Все выходные она проводила там, читала с утра до ночи. Мне было очень любопытно, что происходит в комнате, я часто спускался в подвал, подходил к ее двери, но так и не осмелился постучать. В конце концов бабушка, видя, что я слоняюсь по дому, устраивала мне выволочку:

– Чем болтаться без дела, отнеси нашей гостье, – велела она, вручая мне поднос с дымящимся самоваром и еще горячим печеньем. – Приветливее надо быть, ясно тебе?

Я скорей бежал в подвал со своим драгоценным грузом. Бабушка глядела на меня с растроганной улыбкой: я даже не замечал, что на подносе стояли две чашки.

Я стучал. Из-за двери раздавался голос Наташи, велящий мне войти, и сердце у меня начинало биться вдвое быстрее.

– Бабушка тебе сделала чаю, – робко говорил я, приоткрыв дверь.

– Спасибо, Krassavtchik, – улыбалась она.


Чаще всего она лежала на кровати и глотала книгу за книгой. Я послушно ставил поднос на журнальный стол у диванчика и несколько нарочито выстраивался рядом.

– Так ты входишь или уходишь? – спрашивала она.

Сердце у меня выскакивало из груди.

– Вхожу.

Я усаживался рядом с ней. Она наливала нам чаю, потом сворачивала косяк, и я не мог оторвать глаз от ее пальцев с накрашенными ногтями, скручивавших папиросную бумагу. Потом она лизала кончик сигареты и заклеивала его.

Ее красота слепила меня, мягкость заставляла таять как воск, а ум покорял. Не было такой темы, на которую она не могла бы поговорить, не было книги, которой бы она не прочитала. Она знала все и обо всем. А главное, к величайшему моему счастью, она, вопреки словам дедушки с бабушкой, вовсе не приходилась мне кузиной – во всяком случае, чтобы найти нашего с ней общего предка, пришлось бы возвращаться в прошлое на доброе столетие.



Шли недели, затем месяцы. Присутствие Наташи привнесло в дедушкин дом невиданное прежде оживление. Она играла с дедушкой в шахматы, вела с ним нескончаемые разговоры о политике и превратилась в настоящий счастливый талисман для кучки стариков из мясной лавки, которые отныне переселились в кафе на Куинс-бульвар и с которыми она общалась по-русски. Она ходила с бабушкой по магазинам, помогала ей по дому. Они вместе возились на кухне, и Наташа оказалась несравненной поварихой.

Часто в доме звучали телефонные разговоры, которые Наташа вела со своими кузинами – настоящими, – рассеянными по всему земному шару. Иногда она мне говорила: “Мы словно лепестки круглого, роскошного одуванчика; ветер подул, и мы разлетелись по разным уголкам земли”. Она часами висела на телефоне – либо в своей комнате, либо в прихожей, либо на кухне, где был длинный провод, болтала на самых разных языках и в любое время для и ночи, в соответствии с часовыми поясами. У нее была кузина в Париже, кузина в Цюрихе, в Тель-Авиве, в Буэнос-Айресе. Говорила она то по-английски, то по-французски, то на идише, то по-немецки, но чаще всего по-русски.

Ее звонки, наверно, обходились в астрономические суммы, но дедушка и не думал возражать. Наоборот. Нередко он без ее ведома снимал параллельную трубку в соседней комнате и увлеченно слушал разговор. Я устраивался рядом, и он мне тихонько переводил. Так я понял, что она часто рассказывает кузинам обо мне, говорит, что я красивый и чудесный, что у меня блестят глаза. “Krassavtchik – это значит красивый парень”, – как-то объяснил мне дедушка.



А потом наступил Хеллоуин.

В тот вечер, когда первая стайка детей позвонила в дом попросить конфет, а бабушка устремилась к двери с ведром ледяной воды, Наташа громовым голосом пресекла ее порыв:

– Ты что делаешь, бабушка?

– Ничего, – жалобно ответила бабушка и пошла с ведром обратно на кухню.

Наташа, загодя приготовив миски с разноцветными конфетами, вручила их бабушке с дедушкой и отправила их открывать. Счастливые дети с криками восторга нахватали полные руки конфет и скрылись в ночи. А бабушка с дедушкой, глядя им вслед, приветливо кричали:

– Веселого Хеллоуина, ребятишки!



Наташа создавала в Риго-парке настоящий вихрь радости и творчества. Если она не сидела на лекциях и не готовила, то фотографировала квартал или шла в городскую библиотеку. Она все время оставляла бабушке с дедушкой записки, чтобы они знали, где она и что делает. А иногда просто так, вместо “здравствуйте”.

Однажды я пришел из школы, и бабушка, увидев меня в дверях, завопила, угрожающе тыкая в меня пальцем:

– Ты где была, Джессика?

Когда бабушка очень на меня сердилась, ей случалось звать меня Джессикой.

– В школе, бабушка. Как всегда.

– Ты не оставил записку!

– Зачем мне оставлять записку?

– Наташа всегда оставляет записку.

– Но вы же знаете, что по будням я всегда в школе! Где мне еще быть?

– Шайка мелких ублюдков! – возвестил дедушка, появляясь в дверях кухни с миской соленых огурцов.

– Какое говно! – отозвалась бабушка.

Одним из главных потрясений, вызванных присутствием Наташи, стало то, что дедушка с бабушкой прекратили ругаться, по крайней мере в ее присутствии. Кроме того, дедушка перестал курить за едой мерзкие сигареты без фильтра, и оказалось, что дедушка с бабушкой вполне могут прилично держаться за столом и вести интересные разговоры. Я первый раз в жизни видел дедушку в новых рубашках (“Это Наташа купила, говорит, что мои дырявые”), а бабушку – с заколками на голове (“Это Наташа меня причесала. Она говорит, я красивая”).

А меня Наташа приобщила к неведомому – к литературе, к искусству. Она открыла мне целый мир. Мы вместе ходили в книжные магазины, в музеи, в картинные галереи. По воскресеньям мы часто отправлялись на метро в Манхэттен, шли в музей, в Метрополитен, МоМА, Музей естественной истории, Уитни. Или в какой-нибудь пустой обшарпанный кинотеатр смотреть фильм на непонятном языке. Мне было все равно: я смотрел не на экран, я смотрел на нее. Пожирал ее глазами. Эта абсолютно эксцентричная, абсолютно невероятная, абсолютно эротичная юная женщина приводила меня в смятение. Фильмы она проживала всем сердцем: сердилась на актеров, плакала, злилась, опять плакала. А когда зажигался свет, говорила: “Здорово как, правда?” Я отвечал, что ничего не понял. Она смеялась, обещала мне все объяснить. Вела меня в ближайшее кафе, потому что нельзя же оставить меня в неведении, и пересказывала фильм с самого начала. Обычно я не слушал. Я просто смотрел ей в рот. Я перед ней преклонялся.

Потом мы ходили по книжным – в те годы книжные магазины в Нью-Йорке еще процветали, – и Наташа скупала целые стопки книг, а потом мы возвращались в ее комнату у дедушки с бабушкой. Она заставляла меня читать, а сама ложилась рядом, сворачивала косяк и спокойно курила.

Однажды вечером, в декабре, велев мне читать эссе по истории России, потому что я, набравшись храбрости, задал ей вопрос про отделение бывших советских республик, она положила голову мне на живот и пощупала мой пресс.

– Какой твердый, – сказала она и села. – Как это у тебя получается?

– Сам не знаю, – ответил я. – Люблю заниматься спортом.

Она глубоко затянулась косяком и затушила его в пепельнице.

– Снимай футболку! – вдруг велела она. – Хочу тебя рассмотреть по-настоящему.