Испытание счастьем

Сердце сжимается так, что физически отдаётся болью. Я едва дышу. Кухня плывёт перед глазами.

Сверхъестественными усилиями разума я всё-таки прихожу в себя. Видимо, Стасу тоже понадобилось время — он молчит, всё так же глядя в окно.

Я ещё раз прокручиваю его слова в голове.

Наверное, моя мама тогда не стала поднимать панику, видя спокойствие хозяина дома. Да и что могла сделать? Похоже, пожар разгорался неравномерно.

Я глотаю комок в горле. В голове проносится более чёткое воспоминание того дня, заглушая все предположения. Тогда, восемнадцать лет назад, Стас выглянул поверх обломков, загораживающих проход. Именно в этот момент мы и пересеклись взглядами. Я была на руках художника, несущего меня к выходу, пока мальчик оценивал шансы выбраться из завала к двери на улицу. И где-то в этот момент Стаса окликнула его ослабевшая мать.

Я знаю, чем окончится эта история. В глубине души тяжёлым комом поселяется непобедимое предчувствие.

— Я проверил, насколько вместительное отверстие для нашего с мамой выхода наружу. Время шло на секунды. Она не пролезла бы. Я не успел бы разгрести завал, не было столько сил. Даже с её помощью. Она окликнула меня и попросила выбраться одному. Я не стал и побежал к окну. Не самое удачное решение, но экстренная мера. Пластик не бьётся. Мама слишком надышалась гарью. Мне не хватило времени. Я вынес труп, и сам был почти им.

Сказав эти страшные слова так же непроницаемо, Стас снова отпивает глоток вина. Морщится, словно оно вдруг стало горьким.

— Потом — больница и детдом. Даже на её похороны не попал.

По крайней мере, больницу ему явно вызвал художник. Хоть не настолько был жесток. И похоронил мать Стаса тоже явно он. Кому ещё?

Решив так, я испытываю небольшое облегчение. Возможно, Руслан Георгиевич даже чувствовал вину. С ним было не всё потеряно.

Только вот мать Стаса уже не вернуть…

— Мне очень жаль, — искренне говорю я дрожащим от переполняющих эмоций голосом. — Наше спасение не должно было стоить жизни твоей матери.

Но ведь, несмотря ни на что, это не моя вина. Я напоминаю себе, что была ребёнком и на что не могла повлиять.

— Я знаю, что тебе вправду жаль, — вдруг соглашается Стас. — Это было его решение. Вряд ли он вообще считал прислугу людьми, чтобы с нами считаться. Ты тут не при чём.

Неожиданные слова. Разве он не возненавидел меня тогда и не планировал дальнейшую месть?

Я вспоминаю, как в тот злосчастный аукцион Стас сказал, что не держит прислуги. Хотя он-то уж точно мог бы, ведь стал намного богаче и влиятельнее художника.

Видимо, это принцип. Сформировавшийся с детства.

— Тогда почему ты изводил меня? — я решаюсь спросить прямо.

— Хотел, чтобы ты меня ненавидела.

Я нервно улыбаюсь. Делаю новый глоток для успокоения.

Почему-то начатая сейчас тема воспринимается ничуть не легче, чем разговор о давней трагедии. Волнение то же, чувства — смешанные.

— Странное желание, — говорю я, перебивая мысли голосом.

Не хочу погружаться в себя. Лучше послушать его.

— Попробую объяснить. Когда мне исполнилось восемнадцать, я получил самостоятельную жизнь и квартиру от государства. И тут же взялся за бизнес, который успел хорошо изучить. Он обещал перспективы, и я не прогадал с выбором. Упорная работа дала мне в двадцать три всё, что у меня есть сейчас. В дополнительной прибыли я не нуждаюсь, а потому почти весь поступающий мне заработок распределяю то в малоимущие семьи, то в укрепление нужных мне связей.

— Да, я слышала про твои связи, — встреваю, вспомнив слова Дарьи Михайловны.

Интересно, почему Стас рассказывает настолько подробно, возвращаясь в прошлое? Хочет выговориться? Или сознательно тянет, прежде чем перейти к самому сложному?

— Трагедия детства не выходила из моей головы. Ты — тоже. Мои агенты разыскали тебя, и вскоре я знал о тебе почти всё, что ты позволяла узнать кому-либо.

Вот так просто и неожиданно он говорит то, что буквально выбивает пол из-под ног. Хотя вряд ли это было так уж неожиданно — что-то подобное я могла предположить.

Стас разворачивается, смотрит на меня. Но я не отвечаю ему взглядом.

— Они следили за мной? — еле слышно уточняю.

— Для получения информации в этом не было нужды, — словно не заметив моего смятения, продолжает прямо говорить он. — Но я был на вручение аттестатов в твоей школе. И на твоей первой конференции. Твоя фирма — франшиза одного из моих активов. Одна из самых внушительных по сумме моих покупок. Я не знаю, зачем я всё это делал. Не то чтобы я винил тебя в случившемся… Это была какая-то одержимость.

Он говорит безжалостно, но скорее по отношению к себе.

Не знаю, как реагировать на такую исповедь. Я даже не мог понять, что чувствую сейчас. Множество ярких и противоречивых эмоций вместе вызывают какой-то сумбур в голове.

Я просто раздумываю над его словами. Вспоминаю памятные моменты своей жизни, о которых он упомянул.

Я не видела его там. Хотя я тогда не обращала внимания ни на кого из присутствующих — так было проще справиться с волнением. Неудивительно, что не заметила его.

C этим ладно. Да и то, что Стас — фактически владелец моей фирмы хотя бы объясняет, почему он так быстро разобрался с моим проектом.

Но другие его слова… Он практически жил моей жизнью, стремился стать неотъемлемой частью. Ещё до знакомства. Одержимость? Разве можно было настолько увлечься посторонним человеком?


Безумие какое-то.

Я вдруг понимаю, что он говорил в прошедшем времени. Готов поставить точку?..

— Возможно, я хотел понять, стала ли ты достойна спасения больше, чем моя мать. А возможно, просто не мог избавиться от тебя во мне, — рассуждает Стас, не зная, как быстро забилось моё сердце, когда он снова заговорил. — Я слышал, что ты копила деньги, но не знал, на что. Мои агенты упоминали, что ты была дружна с художником, но не более того. На аукцион я пошёл в первую очередь из-за его фамилии. Странный порыв. Я ненавидел его, но теперь мне всё равно. Увидев тебя там, я понял, что тебе нужно. И не смог удержаться. Игра началась.

— Я не знала, как он поступил с вами, — почему-то вырывается у меня.

Будто я оправдываюсь за дружбу с художником и желание выполнить его волю.

Но не жалею о своих словах. Я действительно сочувствую, что Стасу пришлось это пережить. Знаю, что не виновата, но сопереживание обладает над обидой.

Как же ему, наверное, непросто пришлось в детдоме, после того, как видел смерть матери собственными глазами…

Ненависть к художнику была естественна. И, как ни жутко признавать, но я понимаю — у Стаса есть основания недолюбливать и меня. Такое не забывается. Тем более, в детстве.

Осадок наверняка остался и даже копился с годами.

— Он спас тебя. Естественно, что ты была благодарна и хотела помочь, — вопреки моим домыслам, уверенно говорит Стас. Немного помолчав, вдруг добавляет: — И чем больше я узнавал тебя, тем больше убеждался: ты — олицетворение своего имени. Такая же светлая и прекрасная, согреваешь теплом и даришь веру в добро. Меня это раздражало поначалу, я хотел поставить тебя в ситуацию, когда обнажились другие черты. Но теперь не хочу. Я рад, что ты тогда выжила.

Часто заморгав, я делаю глубокий глоток. Мягкое вино почему-то обжигает горло. Дыхание сбивается.

Теперь Стас смотрит на меня, но с каждой секундой мне сложнее взглянуть на него. Не ожидала, что простые слова могут вызвать такое мощное впечатление.

Конечно, эффект этого признания вызван не столько обнажением его эмоций, сколько контрастом с рассказом о случившемся. А ещё с моим подсознательным страхом, что прежний, беспринципный и расчётливый Стас мог быть настоящим. Что он действительно винил меня и хотел мстить. И что всё, что он раскрыл — подготовка к новому, ещё более жестокому и незабываемому испытанию для меня.

Но теперь я знаю наверняка — нет. Он просто объяснил всё, как есть.

Окончательно отпуская всё. И меня.

— Ты… — начинаю, не зная, как сформулировать спутанные мысли.

Но в этом нет нужды — Стас перебивает.

— Ты спросила, удалось ли мне доказать себе, что останусь собой при этих деньгах. Нет. Я стал тем, кого всегда презирал. Вмешался в чужую жизнь. Использовал своё влияние в этих целях. Долго жил ненавистью к погибшему человеку. Новость о его смерти порадовала меня. Чем я лучше? Я стал тем, кого общество по умолчанию ставит выше других. Тем, кто может купить всё. Даже тебя. Я заставил тебя играть по моим правилам.

Стас говорит так же нейтрально, но сквозь слова просачивается такая тоска, что всё вокруг пропитывается ею. Она съедает меня изнутри. Я хорошо чувствую, что ему по-настоящему больно.

Не поверила бы в это раньше, но теперь не могу отрицать очевидное.

И теперь мне понятно, что он имел в виду, когда сказал, что добивался моей ненависти.

Так Стас наказывал себя. Увидев, что я не заслуживала всей той черноты, что поселилась в нём, намеренно отстранял меня от себя. Максимально. При этом — что читалось между строк — испытывал ко мне сильные чувства. Да он чуть ли не возвышал меня.

Я была для него светом, которого никогда не достичь.

«Ненависть — обратная сторона любви»…

Теперь понятна и эта его фраза. Во многом из-за трагедии детства, в глубине души Стас привык считать, что просто не заслуживал любви. Но явно хотел от меня таких же сильных чувств, которые испытывал сам. Оставалась ненависть. Всё лучше, чем равнодушие.

Не выдержав, я встаю и подхожу ближе, глядя на него:

— Стас…

Он отворачивается. Жёстко сжимает губы, ставит бокал на стол.

— Вот только не надо мне сочувствовать. Ты хотела узнать — ты знаешь. Я не нуждаюсь ни в твоём понимании, ни в сопереживании, ни в прощении. Уходи.

Я замираю. Мой порыв был эмоциональный, не до конца мной понятый, но теперь, когда Стас резко пресёк его, становится страшно.

Я знаю точно, наверняка, если сейчас уйду — мы больше не увидимся.

Но что пугает меня больше? Его привычная холодность, выдающая, насколько сильно он закрыт? Или наше неизбежное расставание и моё необъяснимо сильное к нему стремление?

А ведь Стас мог просто рассказать мне про пожар и про то, как и откуда узнал о моей жизни. Лишь по существу, голые факты. Но он раскрыл и предысторию случившегося.

Словно объясняя свои поступки.

Зачем ещё, кроме подсознательного желания быть понятым?..