История с попугаем

– Пр-р-рикончат, – поправил меня Аркаша.

– Прикончат, – согласилась я. – Давай, не томи. Ты же знаешь. Скажи мне, где клад. Драгоценности, понял? Бриллианты.

– Орешки! – заорал Аркадий.

– Вот тупая птица! – разозлилась я. Признаться, чувствовала я себя чрезвычайно паршиво. Я не выполнила главную задачу телохранителя – не уберегла свою клиентку от беды, что угрожала ей. Старушка мне доверилась, и вот теперь она в руках бандитов. Я понятия не имею, где ее искать и сколько времени у меня в запасе. А проклятый попугай не желает мне помочь! Вцепился в свою тайну и хранит ее вот уже двенадцать лет!

Хотя, возможно, птица не понимает, чего я от нее хочу. Просто способность Аркаши иногда попадать в кон сбивает с толку.

– Женя? – послышался за моей спиной голос Альберта Дурова. – Женя, что ты делаешь?

– Веду вдумчивый диалог с попугаем! – огрызнулась я. – Кажется, ты совсем недавно занимался тем же самым?

– Но ведь ты же уехала. Навсегда.

– Я вернулась, – злобно отозвалась я.

Альберт выглядел совершенно больным и очень расстроенным. Я злорадно подумала, что блондинка довольно потрепала ему нервы. Художник переводил удивленный взгляд с меня на попугая и обратно.

– Но ведь это просто игра, – произнес мой Дюрер.

– Ты ничего не понимаешь! Это не игра. Все так серьезно, что дальше некуда! – огрызнулась я. – Скажи, ты имеешь какое-то отношение к банде Козыря?

Альберт присел на ящик и взял меня за руку.

– Женя, ты уже второй раз спрашиваешь меня об этом. Почему это для тебя так важно?

– Просто ответь.

– Знать не знаю никакого Козыря. А кто он такой? – художник искренне заинтересовался.

– Был такой бандюган в Тарасове лет пятнадцать назад, – рассеянно пояснила я. Мысли мои были заняты исключительно судьбой моей клиентки. Интересно, они уже начали пытать Филаткину или все-таки подождут темноты?

– И что в нем необычного? – продолжал допытываться Дуров.

– Грабил ювелирки. Погиб, когда брали его банду. Награбленное спрятал в одному ему известном месте и унес тайну в могилу. Так что, когда его подельников взяли, никто не мог рассказать, куда делись драгоценности, полученные за три года ограблений.

– Ничего себе! – Альберт по-мальчишечьи присвистнул сквозь зубы. – Так это история с приключениями про поиски клада?

– С приключениями, ага. Прошло двенадцать лет, выжившие вышли на свободу и теперь ищут то, что считают своим по праву. Для этого похитили Ольгу.

– Твою тетю?! – ахнул Альберт.

– Никакая она мне не тетя, – отмахнулась я. Теперь не до секретов. – Она моя клиентка.

– Клиентка? А кто же ты? – учитель нахмурил брови.

– Телохранитель.

Мне показалось или Альберт Генрихович не слишком удивился?

– И где же эти драгоценности? – без особого любопытства спросил художник.

– Вот он знает, – я указала на попугая. – Знает, сволочь, но молчит.

– Твари, твари, волки позор-р-рные! – Аркаша забил крыльями.

– Слыхал? Эта птичка знает много разных слов. В их числе нужные. Но не признается. Никак не могу подобрать к нему ключ.

– Ключ, ключ, орешки! Аркаша хороший!

– Что же делать? – заволновался Дуров. – Может, сообщить в полицию?

– Они грозились, что убьют Филаткину, как только кто-то из нас выйдет из дома. Я склонна им верить. Мужики они серьезные, только ведут себя как-то странно…

– А хозяева знают? – встрепенулся учитель. – Ты сказала Зое Константиновне и Николаю?

– Не успела. Придется сказать. Где-то рядом целая банда… вернее, ее остатки. Наверняка они вооружены.

Как раз в этот момент скрипнула дверь, и в сарай вошла Зая. Хозяйка вытирала руки передником и улыбалась. Сейчас мне придется стереть эту улыбку с ее добродушной физиономии. Сейчас Зая узнает, что и ей грозит опасность.

– Обед давно готов, – сообщила Муромцева, опуская руки в карманы. – А вы чего тут? Воркуете, голубки?


Мне не понравилось выражение, которое употребила Зая. До этого момента она хоть и знала о наших отношениях с Альбертом, но никогда не позволяла себе переходить на личности.

Муромцева приблизилась. Зая была рослой женщиной с сильными руками. Но я привыкла считать, что Зоя Константиновна на нашей стороне. Поэтому для меня стало полнейшей неожиданностью, когда Муромцева вынула руки из карманов, потому что на правой у нее оказался кастет. И всего один прицельный удар отправил меня в темноту.

Когда я очнулась, они уже успели войти в сарай. Сейчас их было только трое – все, как говорил Васька. Один здоровенный, второй длинный, тощий и вертлявый, и третий обычный, без малейших особых примет. Именно он держал под прицелом Заю Муромцеву.

– Прости, они взяли Колю, – проговорила моя квартирная хозяйка довольно спокойно. – Сказали, убьют, если не помогу им тебя нейтрализовать.

Ух ты! До сих пор я от Заи таких слов и не слыхивала. Руки мои были крепко стянуты за спиной – очевидно, проводом, потому что от каждого движения узел только сильнее затягивался. Да, эти ребята свое дело знали.

Тощий подошел к вольеру, где сидел Аркаша, и восхищенно присвистнул:

– Вот он, сука! Ну нисколько не изменился. Двенадцать лет прошло, а все такой же!

Он пощекотал сетку, и попугай немедленно его клюнул. Тощий отдернул руку, с обидой глядя на окровавленный палец:

– Ты посмотри, еще кусается, падла! Я ему сейчас башку отвинчу.

– Утихни, Швепс, – голос великана был низким и рокочущим, он него неприятно холодело в животе. Ему бы в опере петь, цены бы не было.

– Ты че, Монгол? – возмутился тощий. – Пошутил я. Пошутить уже нельзя?

Я внимательно посмотрела на того, кого называли Монголом. Ничего монгольского в его лице не было. Не могу понять, как долго я пробыла без сознания. Минуту или час? И где Альберт?

Ответ я получила совсем скоро – из вольера послышалось частое хриплое дыхание, как будто кто-то тонул и втягивал в себя воздух пополам с водой. Я повернула голову и увидела художника. Дуров лежал в вольере. Веревок на нем не было, зато я заметила разбитую губу. Видимо, мой Дюрер не сдался без боя. Но сейчас он выглядел хуже некуда. Да что это с ним?

Учитель бился на полу, как вытащенная на сушу рыба, дышал часто-часто и с хрипами, глаза его были полны безумного страха. Мне показалось, он пытался что-то сказать мне.

– Женя… Женя, я не могу… не могу дышать!

Никаких особых повреждений типа простреленного легкого я на нем не заметила. Но прошло еще несколько минут, прежде чем я поняла, в чем дело.

Это была паническая атака. Всего лишь паническая атака – состояние, не угрожающее жизни, но страшное для того, кто ей подвергается. Я знаю, как это происходит. Сердце бухает, как паровой молот, все ускоряя удары, легкие не справляются с дыханием, во рту страшная сухость, и такое ощущение, что ты умираешь. Холодный пот на лбу и ватная слабость дополняют гамму незабываемых ощущений.

– Успокойся, ты не умрешь, – сказала я. Учитель смотрел на меня диким взглядом.

– Чего это с ним? – удивился Швепс и подошел к вольеру полюбопытствовать.

– Он болен, – объяснила я. – Не трогайте его.

– Да никто и не трогает, – хрюкнул тощий бандит. – Кусается, как хорек. Тоже мне, мужик. Это твой? – Швепс подмигнул мне.

– Я тебе помогу. Слушай меня внимательно, – игнорируя тощего, обратилась я к Дурову. – Считай. Считай вместе со мной. На счет «один, два, три, четыре» ты делаешь вдох, на восемь счетов выдох. Понял? Давай попробуем.

Я начала считать, Альберт судорожно дышал, пытаясь попасть в такт. Получалось не очень.

– Вы чё тут, блин, устроили? – возмутился Швепс. – Дурдом какой-то.

– Не мешай, пусть он оклемается, – неожиданно подал голос третий, тот, что без особых примет. – Надо отвести их в дом. А в таком состоянии это не получится. Ты же не хочешь его нести?

Швепс смерил взглядом Альберта. Художник порядком испачкался в содержимом Аркашиного вольера, который уже несколько дней никто не чистил.

– Пять, шесть, семь, восемь, – считала я, не обращая внимания на перепалку бандитов. – А теперь вдох. Поехали. Раз, два, три, четыре.

Вообще-то, в этой ситуации нам бы помог обычный бумажный пакет – вроде тех, что дают в самолетах пассажирам, которых тошнит. Если делать вдохи и выдохи в него, в крови повышается концентрация углекислого газа, и паническая атака прекращается сама собой. Но мы справились и так. Постепенно дыхание художника стало более ровным, и он уже не выглядел так, будто вот-вот умрет у нас на глазах.

– Дерьма кусок, – глядя на учителя, презрительно выдал Швепс. – Поди, от армии откосил? Тяжелее хрена ничего в руках не держал?

Альберт корчился на полу Аркашиной клетки, вытирая разбитый рот тыльной стороной ладони. Он поднял глаза, взглянул на меня и тихо сказал:

– Женя, еще раз я этого не выдержу.

И тут я его вспомнила!

…Это было на второй год моей службы в отряде специального назначения «Сигма». Нас подняли ночью по тревоге. Приказ был взять полный комплект снаряжения. А это означало, что случилось что-то серьезное. Мы погрузились в автобус и поехали в неизвестном направлении.

Надо сказать, на следующий день у меня было назначено свидание. Свидание с моим отцом, Максимом Охотниковым, который проездом оказался в Москве. К этому моменту мы не разговаривали уже несколько лет. В незапамятной дали растаял образ моего любимого папки, самого сильного, самого любимого мужчины, который носил меня на плечах, учил подтягиваться на турнике и ловить в бухте морских ежей. С того дня, как мне исполнилось восемнадцать, я не сказала Максиму Охотникову ни единого слова.

К своим восемнадцати я успела закончить первый курс Ворошиловки. Я наслаждалась заслуженными каникулами, когда меня настигло страшное известие – в далеком Владивостоке умерла моя мама. У нее уже давно болело сердце, но я и представить себе не могла, что все закончится вот так, внезапно. Ослепшая от слез, я всю дорогу просидела в самолете, прижавшись лбом к холодному стеклу иллюминатора. Мне не хотелось ни с кем разговаривать. И уж меньше всего я нуждалась в соболезнованиях. Они не могли ничего изменить.

Выйдя из самолета, я попала в крепкие объятия отца. Я уткнулась в его шинель, вдохнула знакомый запах трубочного табака и расплакалась, как маленькая.

Похороны прошли как надо – было много знакомых по прежней нашей жизни, мама была врачом, так что пришли ее пациенты, все наши соседи помогали, как могли. Вечером после похорон мы с отцом наконец остались одни в нашей старой квартире. Впервые я закурила в присутствии отца. Он неодобрительно посмотрел, но ничего не сказал. Признал наконец, что я уже взрослая.

Я оглядывала знакомые чашки, кухню, которая казалась такой маленькой, – а может быть, это я подросла за время отсутствия? Все вокруг напоминало о моем счастливом детстве – вот фотография, где мы втроем, это еще во времена службы отца в дальнем гарнизоне. А вот отец и мама вместе, такие веселые и молодые…