История с попугаем

– Лежать, твари! – заорал рыбак и браконьер.

Третий вскинул пистолет, но выстрелить не успел.

Полыхнуло так, что никто не устоял на ногах. Я была ближе всех к двери, поэтому меня оглушило и отбросило. Когда я пришла в себя, ни Монгола, ни третьего в комнате не было. Отсутствовал также приличный кусок стены.

Николай стоял воле дивана, с тоской глядя на застреленную жену.

Я потрясла головой, подождала, пока слух и зрение восстановятся окончательно, медленно поднялась с пола и подошла к Муромцеву.

– Мне жаль, Николай, – сказала я, подавив в себе желание положить руку мужику на плечо.

– Да мне тоже жаль, – отозвался Муромцев. – Хозяйственная была баба. Только много чересчур власти хотела. Всегда ей было мало того, что у ней есть, – философски заметил мужчина. – Вечно большего желала. Как в сказке – помнишь, в школе читали? Про рыбака и рыбку.

Да, ничего себе эпитафия любимой супруге.

– Я всегда знал, что она плохо кончит, – с удовольствием произнес Муромцев. – Стукачи своей смертью не помирают.

– Так, ладно, хватит, – оборвала я Николая. – Где они?

– Уехали. Их отдачей сильно зашибло, – довольно ухмыльнулся браконьер. – И чего теперь делать?

– Ты вызывай вашего участкового. А я… Альберт! – я бросилась вон из дома.

Художника я нашла там, где мы его оставили. Он сидел на полу клетки Аркаши и выглядел не слишком браво. При виде моего Дюрера я ощутила прилив чистой злости. И это мужчина?! Да, я все понимаю – посттравматический шок и прочее… но мог бы хотя бы попытаться выбраться из вольера, а? А он сидит на дне грязной клетки и беспомощно хлопает длинными ресницами! Нет, между нами точно все кончено. Вот только завершим некоторые дела – и прощай, мой Дюрер!

При виде меня учитель просиял и воскликнул:

– Женя, ты жива! А я слышал взрыв и не знал, что и думать!

– Мамочка! Ор-р-решки! – заорал Аркаша. Попугай выглядел очень возбужденным. Он бегал по жердочке, интенсивно раскачивался и периодически повисал вверх ногами, поглядывая хитрым оранжевым глазом.

Ключ от клетки бандиты унесли с собой, поэтому я взяла ломик и принялась сбивать замок с дверцы.

– Думал, нас прикончили? – деловито спросила я, орудуя ломиком.

Альберт поднялся – медленно, точно старик, подошел вплотную к сетке и ухватился за нее.

– Что ты, Женя! Я никогда не верил, что тебя можно убить.

Я в изумлении уставилась на возлюбленного:

– Это еще что? По-твоему, меня можно уничтожить только осиновым колом в сердце?

Художник улыбнулся, и я на минуту увидела прежнего Дюрера – того, кто казался мне самым умным, самым красивым, самым обаятельным из всех людей.

Альберт приблизил лицо к самой сетке и едва слышно произнес:

– Я узнал, где клад.

Я опустила лом и уставилась на художника.

– И давно ты знаешь? – наконец спросила я.

– Приблизительно десять минут, – очень серьезно произнес Альберт.

Я внимательно смотрела на Дурова. Нет, я не думала, что он шутит. Слишком уж неподходящий момент для розыгрышей.

– И кто тебе сказал?

– Он, конечно! – учитель указал на Аркашу, который как раз совершал очередной акробатический трюк на жердочке. Заметив, что я на него смотрю, попугай приосанился, развернул крылья во весь метровый охват и заорал:

– Фор-р-ртуна!

Я бросила быстрый взгляд через плечо. Коля возился возле сундука – там, под старым брезентом, у него хранились динамитные шашки, сети и прочая браконьерская снасть.

– Как тебе удалось? – я все еще не могла поверить.

– Подобрал ключик. Нашел нужные слова. Скорее выпусти меня отсюда! Куда подевались бандиты? Я слышал, как отъехала машина…

Сбив замок, я шагнула в клетку. Первым порывом было обнять моего Дюрера, но потом я решила этого не делать. Во-первых, слишком много непонятного в этой истории, а во-вторых, он такой грязный!

Спохватившись, художник пробормотал:

– Мне надо переодеться. И умыться. Причем немедленно. Прости, Женя, я, наверно, выгляжу на редкость отталкивающе…


– Мне плевать, – отрезала я. – В первый раз, когда я тебя увидела, ты вообще был в трусах. В смысле, в плавках. И синий от холода.

Дуров опустил голову, спутанные волосы упали на лицо с преувеличенно правильными чертами – результат блестящей работы столичного пластического хирурга.

– Почему ты мне не сказал? – спросила я, подходя вплотную к Дюреру. – Ты же меня сразу узнал, ведь я нисколько не изменилась.

– Женя, я не мог… ты бы испытывала ко мне только жалость.

– Ладно, проехали, – усмехнулась я. – Сейчас я тоже испытываю к тебе жалость. Ты весь в помете попугая. Переоденься, что ли.

– Ты смеешься? Ты на меня не сердишься? – улыбнулся Альберт.

– Не сержусь. Хотя до недавнего времени ты у меня был в самом начале списка подозреваемых, – призналась я. – Так что там с кладом?

Альберт подошел к птице и легонько почесал ее подмышку – если у попугаев бывает подмышка. В общем, грудку под крылом. Вопреки моим опасениям, Аркаша не пустил в ход свой страшный клюв, а довольно притих.

– Орешки, – ласково произнес художник. – Фортуна. Козырь. Орешки.

Глаза попугая вспыхнули, крылья распахнулись.

– Орешки! Фортуна! Контор-р-ра! Левая стена. Левая. Орешки! Два кирпича впр-р-раво. Напр-р-раво.

– При чем тут орешки? – нахмурилась я. И теперь уже Альберт взглянул на меня с искренней жалостью.

– Женя, тебя что, контузило взрывом? Это бриллианты. Он так их называет. Видимо, Козырь его приучил. Самое дорогое, что есть на свете. Для Козыря это были его драгоценности, а для попугая – орешки.

Я обхватила ладонями голову моего Дюрера и поцеловала его в губы.

– Ты гений, – сказала я, – но все-таки пойди переоденься. У нас впереди долгая ночь.

За моей спиной кто-то прокашлялся. Я обернулась и встретила мрачный взгляд Николая Муромцева.

– Давай вызывай полицию, – велела я мужику.

– Зачем это? – скривился Николай.

– Ты чего?! Они твою жену убили! – я во все глаза глядела на браконьера.

– Так убили же. Обратно не оживет, – философски заметил Муромцев. – Некуда и спешить.

– Ну, знаешь… Да стрельбу из обреза слышало полгорода. А твою динамитную хрень – вторая половина! Странно, что до сих пор здесь ни одной мигалки не слышно.

– Какие еще мигалки, – ухмыльнулся Коля. – Ты ж не в городе. Место у нас глухое, ничего и не слыхать. И люди такие – знают, что в дела чужие соваться не след. Дольше проживешь. Подумаешь, рыбу кто-то глушит… А участковый уехал давно. У него баба на хуторе, так он там ночует.

– Та-ак, – протянула я, поглядывая на Муромцева. – И чего же ты хочешь?

– А я с вами поеду! – решительно заявил браконьер. – Я тут не останусь.

Я представила залитый кровью дом, мертвую Зою, сидящую на диване…

– Ну ты даешь! – искренне восхитилась я.

– А чего? – оскалил желтые зубы мужик. – Вы, значит, с дристуном за камушками поедете, а я за вами навоз буду разгребать? Так, что ли? Не-е, я с вами. А Зойка подождет. Торопиться ей теперь некуда…

Я посмотрела на небритую физиономию браконьера, на сжатые челюсти, низкий лоб и горящие крестьянской хитростью глазки и поняла – этот не отстанет.

– Поехали, – устало бросила я. – На моей машине поедем.

Пока мы препирались, Альберт успел заглянуть на свою половину дома, умыться и переодеться. Мне оставалось сделать еще одно неотложное дело. Я взяла клетку, в которой Аркадий приехал в Балахов, открыла дверцу и пригласила птицу:

– Прошу! Поехали за орешками.

Попугай подумал, подумал, покачался немного на жердочке, в потом вдруг резко вспорхнул и влетел в клетку. Я захлопнула дверцу и отнесла клетку в свой «Фольксваген», удобно устроила на заднем сиденье. Потом села за руль. Мужчины поместились так: Коля плюхнулся рядом со мной, и Дурову ничего не оставалось, кроме как разместиться позади, по соседству с Аркашей. Чтобы птица не волновалась, Дуров накрыл ее своей курткой. Аркаша мгновенно затих и всю дорогу молчал.

Мой телефон остался у бандитов. Судя по чернильно-черному небу, до рассвета было еще далеко.

Я бросила взгляд на дом. Окна светились, но дом выглядел совершенно мертвым.

– Ты что, так и бросишь ее? – в последний раз спросила я Колю.

– Не твое дело, – оборвал меня Муромцев. – Моя жена-то, сам решу, что делать.

Я молча завела мотор.