Иван Грозный. Сожженная Москва

– В том, что ведать желаешь, пошто это меня к себе сам государь зовет.

– Так то ведомо. Ответ держать, что в Крыму было.

– Э-э, нет, для того есть приказ посольский. Но ладно, приходи, а то Алене с Петрушей действительно неуютно и страшновато будет.

– Добро. Тока перекушу и приду.

Герасим пошел к себе, Бордак зашел в дом.

Посреди большой комнаты, прижав руки к груди, стояла Алена. На лавке новые штаны, рубаха, чистый кафтан, рядом сапоги.

– Приготовила все, Аленушка? – улыбнулся Михайло.

– Да. Как же иначе? Тебе же не куда-нибудь, а к самому царю Ивану Васильевичу идти. Боязно мне что-то.

– Отчего? Ты у себя в своем доме, на своем подворье. И злодеев на Москве почти не осталось, опричники перевели. У тех с лихими людьми разговор скорый. К тому же Герасим подойдет.

– Да? – встрепенулась Алена. – Герасим на подворье будет? Но пошто, коли нам с сыночком беды ждать неоткуда?

– Понимаешь, Алена, на службе государевой всяко бывает. Ты постели постель, как обещалась, и жди. А не смогу возвернуться, то гонца пришлю сообщить.

– И такое может быть?

– Я же молвил, хорошая моя, на службе может быть все. Но не думаю, что ныне задержусь, или Иван Васильевич срочно отправит куда-нибудь. То обычно по утрам делается.

– Ты подарок-то крымский не забудь, – вздохнув, напомнила она.

– Хорошо, что сказала, а то совсем забыл о нем.

В малой комнате засопел Петруша. Отчего-то ныне спал беспокойно. Алена пошла к нему, убаюкивать. Бордак же переоделся, засунул за пояс саблю, с которой никогда не расставался, ножи в голенища вставлять не стал, тут ходьбы нет ничего, и место спокойное. Положив в сумку подарок крымского мурзы, он заглянул в комнатенку и прошептал:

– Я пошел.

– Храни тебя Господь! И помни, я вельми жду тебя!

– То всегда помню.

Бордак вышел во двор. Герасим к этому времени уже вернулся, сидел на скамье под березой.

Михайло поправил саблю, молвил:

– Я пошел, Герасим.

– Ступай с Богом! – Он перекрестил Бордака, закрыл за ним калитку.

Народу на набережной не было, только стража на местах в бочках разводила костры. От них и тепло, и светло.

Михайло сразу привлек внимание ближайших стражников:

– Эй, человече, откель идешь и далече ли?

– Недалече, стражник, тут рядом.

– Рядом Кремль.

– Вот туда и иду, желаешь ведать, по какому делу?

– Не-е, то не мое дело, а откель путь держишь?

– Мое подворье в саженях пятидесяти отсюда, но коли и далее пытать намерен, зови начальника своего, с ним гутарить буду.

– Ступай, дальше тебя все равно остановят, там и допытаются, кто ты и пошто.

Бордак миновал пост, спустился к реке, пошел берегом. Москва-река спокойна, ветер стих совсем, гладь речная, как зеркало. Он посмотрел на небо. Звезд не видать, в воздухе свежесть. Не иначе, дождь пойдет, а то и ливень. Но то добре. Опосля крымской да степной жары гроза на Москве – благодать.

Михайло шел берегом, именно на берегу была врытая в землю арка, через которую можно было попасть в подземный переход. У арки стояли два стражника, одеты в одежу стрелецкую, но без пищалей. Одному около тридцати, второй годов на десять младше. Старший, опершись на бердыш, остановил незнакомца окриком:

– Погодь, человек, ты не заблудился, случаем?

– Нет, я ведаю, куда иду.

– И куда же?

– В Кремль!


– Куда хватил! И кто же ждет тебя в Кремле, человече?

– Видать, тебя не предупредили.

– А должны были?

– Должны. Ну, что ж, ты тут старшой, не пускать – твое право. Пойду в обрат домой. Тока потом обиду не держи, коль накажут за то, что не пустил.

– А тебя, человече, не Михайло Бордаком звать? – спохватился младший стражник.

– Куда лезешь, Гаврюха?! – гневно взглянул на него старший.

– Да я, голова моя садовая, совсем забыл, десятник же надысь приходил, как раз о Бордаке предупреждал, что опосля вечерни должен подойти, дабы пропустить его, не препятствуя. Так что, извиняй, Степан, позабыл.

– Эх, дать бы тебе в морду! – Старший, как выяснилось, некий Степан, повернулся к Бордаку: – Так ты и есть тот человек?

– Да.

– Не держи зла на нас, зрил, что из-за этого олуха, – кивнул Степан на Гаврюху, – неразбериха вышла, проходи смело.

– Я не держу обид и зла, только так службу у Кремля столицы русской нести не можно.

– Да, понимаю, исправимся. Ты это, Михайло, не знаю, как по батюшке величать, десятнику о том, что случилось, не говори, а то он дюже лют на расправу.

– Ладно.

Послышались шаги, появился еще один стражник, но на нем была одежда начальника.

– Десятник, Богдан Семенович Копарь, – шепнул Бордаку Степан.

– Что тут у вас? – оглядев стражников и Михайло, спросил Копарь.

Степан поздоровался, поправил кафтан, шапку, взял как след бердыш и поспешил доложить:

– Да вот, Богдан Семенович, человече, о котором предупреждал, прибыл.

– Приветствую тебя, Михайло Лексеич! – взглянул на Бордака десятник.

– И я тебя тако же.

– Что-то припозднился.

Бордак не стал объяснять, что вышла заминка со стражей:

– Так и срок был условлен после вечерни.

– Ладно, почему не проходишь? Бывал же здесь.

– Бывал, уже собирался, а тут ты.

– Да? – Десятник строго посмотрел на стражников и ни с того ни с сего сунул кулак под нос Степану: – Я вот тебе!

Тот отшатнулся, но промолчал.

– Идем, Михайло Лексеич, провожу, так велено, – кивнул десятник Бордаку.

Они пошли подземным переходом, спустились по ступеням к ровной площадке, где стоял деревянный обнос колодца, потом опять же по ступеням поднялись вверх и вышли в Тайницкую башню. Оттуда к тыловой стороне великокняжеского Дворца. Прошли во внутренний двор, но десятник не остановился, повел дальше по тропе, мощенной камнем, в другой потайной, скрытый от взора людей дворик.

Там десятник встал, обернулся к Бордаку:

– Жди здесь. Я буду у дворца, провожу в обрат. И оружие отдай! Положено так.

Михайло кивнул, отдал саблю. Осмотрелся. Он находился на площадке, ограниченной кустами, сбоку стояла лавка, и, когда десятник ушел, он присел на нее и стал ждать.

Ждал недолго. Вскоре появился вельможа, что можно было определить по одеже, и, не приветствуя, спросил:

– Михайло Бордак?

– Он самый!

– Грамота, что получал, уезжая в Крым, при себе?

– А как же!