Иван Грозный. Сожженная Москва

– А вот и нет. До весны буду на Москве.

– Правда? – обрадовалась она. – Что могло случиться такого, что государь не послал вас с Василем к татарам или полякам?

– Здесь дел хватает, но пойдем в дом, холодно, тебе мерзнуть не можно.

Они прошли в дом. У крыльца стояли Герасим с Марфой.

– С возвращением, Михайло Алексееич, – поклонились оба.

– Благодарствую. Как тут без меня?

– Все добре.

– Ну и ладно. Треба баню растопить…

– Не беспокойся, боярин, я растоплю баню, Марфа приготовит праздничную трапезу, все сделаем, как надо, – ответил Герасим.

Обняв Алену за талию, Бордак прошел в горницу. Снял верхнюю одежду, оставив сапоги в сенях, саблю повесил на стену, присел на лавку, вытянул ноги:

– Хорошо!

Рядом устроилась Алена, прижалась к нему.

– Как здоровье, Аленушка? – спросил он.

– Хорошо, Михайло. Вчера была у повитухи, та смотрела, все идет, как должно.

– А Петька как?

– С ребятней местной начал играть. Они-то, соседские мальчишки, ране не подпускали его, а после свадьбы, когда увидели в гостях самого царя, стали в товарищи к Петьке набиваться.

– Нос не задрал сын наш?

– Нет. Равный среди равных.

– Ну и ладно. Я соскучился по тебе, Аленушка!

– А уж как я соскучилась! – засмеялась грудным смехом жена, и Михайло, не удержавшись, снова крепко обнял ее.

Следующие три дня сыпал снег и мела метель, на четвертый все затихло, но окрепли морозы. На Москве стали находить замерзших. Их хоронили в «Убогом доме», кладбище особом для замерзших, упившихся, бродяг.

После трапезы приехал Парфенов. Вошел в горницу, поклонился:

– Ну и мороз, давненько такого на Москве не было!

– Вон лавка у стены печи, садись, грейся. А может, вина выпьешь?

– Выпил бы, Михайло, да след нам к боярину Воротынскому ехать.

– Был гонец от него?

– Да. Воротынский зовет, дабы объяснить, что делать будем.

– И когда след быть у боярина?

– Немедля.

– Ну, так уж и немедля? А коли я поехал бы на торговые ряды?

– Мороз и торговцев разогнал. Торгуют только в лавках, на рядах долго не выстоишь.

– Василь? Доброго здравия, – заглянула в горницу Алена.

– И тебе того же, Алена, вот приехал забрать у тебя мужа.

Тревога легла на лик жены Бордака, и княжич поспешил успокоить ее:

– Да не беспокойся, не в дальний путь, а к боярину. На Москве будем. Вечером воротится твой суженый.

– Ну, коли так, – облегченно выдохнула Алена, – то ладно.

Через малое время княжич с боярином въехали на подворье знаменитого воеводы.

Он встретил прибывших в большой горнице о трех окнах. Обстановка верхней комнаты, похожей на дворцовую палату, была богатой и подобрана по вкусу. Но, как и повсюду, главенствовал традиционный уклад православного быта. В красном углу – в дорогих окладах иконы, освещенные огнем лампады.


Бордак и Парфенов перекрестились, войдя.

Воротынский предложил присесть на лавки, покрытые коврами, и заговорил:

– Я пригласил вас для того, чтобы сообщить, что сразу же после празднования Рождества Христова специальная комиссия начнет работу. Для этого вызваны на Москву станичные головы со всех южных земель, а также опытные сторожа, другой люд, имеющий отношение к границе. К работе комиссии будет привлечен Разрядный приказ, на границу отправили малую комиссию. Ну, и по велению государя к сей работе привлекаетесь и вы.

– Но мы, боярин, непосредственного отношения к границе не имеем! – воскликнул Парфенов.

– Это так, – согласился воевода, – но у вас большой опыт стычек с татарами на засечных линиях, на юге. Боярину Бордаку, пробывшему в Крыму немало времени, лучше многих посольских известно, как обустроена рать крымского хана, тактика ее действий ордой и малыми отрядами. Если быть кратким, я прошу вас поделиться своим мнением по вопросу, как нам в условиях острой нехватки времени и людей, чего уж там таить, станиц и сторожей прикрыть границу к весне следующего года. Все прикрыть, и в том прав Иван Васильевич, у нас не получится, но и требование царя закрыть основные направления подхода татар к русским землям обоснованно и справедливо.

– То сделаем, боярин, – кивнул Михайло. – Что еще?

– В дальнейшем потребуется ваша помощь в составлении предварительной и окончательной росписи совместно с дьяком Андреем Колбуковым, ведающим всем Разрядом. Как только будет принято решение, вы займетесь теми делами, что поручит государь.

– Ясно, Михайло Иванович. Когда треба представить документ?

– К началу января. То устроит?

Бордак посмотрел на Парфенова, княжич кивнул, и он ответил:

– Добре, будет наше мнение по данному вопросу.

– Вот и хорошо. Буду ждать. Только прошу изложить все подробно.

– Конечно, боярин.

– Отведаете медовухи?

– Благодарствуем, – сменив тон, ответил Бордак, – но дела по хозяйству ждут.

Парфенов удивленно взглянул на товарища – что еще у него за дела по хозяйству?

Бордак встал, поднялся и Парфенов. Воротынский проводил вельмож до крыльца.

Выехав с подворья, княжич спросил:

– А что у тебя за дела, Михайло?

– Медовуху и кое-что еще покрепче мы можем выпить у тебя или у меня. Боярин Воротынский – достойный человек, но славится тем, что любит поговорить, вспомнить баталии прошлые, а то время. Согласись остаться, до темноты не уедешь.

– Понял, тогда ко мне?

– Но ненадолго.

– Как получится.

Друзья заехали на подворье Парфенова.

Варвара принесла кувшин медовухи, пироги, чаши.

Выпили, закусили.

– Пошел прочь, не видишь, кто явился?! – раздался вдруг окрик в коридоре.

– Извиняйте, боярин, – ответил новый ключник, – но без докладу не можно.

– А вот отправлю тебя в пыточную избу, сразу о докладах забудешь!

– Это еще что за наглец? – взглянул на княжича Михайло.

– Голос знакомый, сейчас увидим и научим, как вести себя в гостях.

Дверь распахнулась, и в горницу ввалился не кто иной, как Малюта Скуратов.

– О! Кроме княжича вижу и боярина! Винцом балуемся?

– Григорий Лукьянович, откуда?

– Вестимо откуда, из Александровской слободы, отправил царь на Москву, но дела и до завтра подождать могут.

– А ныне что?

Малюта не ответил, молча сел за стол.