Ката

Все то время, пока Ката жила на Бергстадастрайти, одна дверь в квартире была закрыта. Заперта накрепко: ни один ключ не подходил, а замочная скважина была залита герметиком. Ее расположение – в коротком коридоре между кухней и гостиной – как будто противоречило всей планировке квартиры, ведь за ней был только самый конец верхнего этажа дома. Ката полагала, что когда-то эту квартиру разгородили, когда у жильцов стало меньше финансов или когда понадобилось место для девушки-няни.

Остальная часть дома принадлежала супружеской паре, которую иногда было слышно за стенкой. Их с Катой разделяла только эта тонкая дверца, и порой она слышала, как они ссорятся; и хотя слов было не разобрать, Ката понимала, что муж пьет, – а иногда, когда он выходил, хлопнув дверью, жена сидела одна и плакала. Тогда Ката слушала музыку в наушниках или зажимала одно ухо подушкой, другое затыкала пальцем и читала. В последние недели муж обосновался в подвале, где стояли стиральные машины, и лежал там под столом на походном матрасе в окружении пустых пивных банок. Ката однажды обнаружила его с утра, когда собралась вынимать белье из машины. Он лежал в позе эмбриона, полностью одетый, со всклокоченной бородой, и напоминал хомяка.

Она не жаловалась на него жене, ведь они с ней редко сталкивались, но после этого случая Ката решила переехать; до сих пор маленькая площадь квартиры давала ей чувство защищенности, хорошо подходила для того, чтобы сделать вещи более простыми и выработать к ним свое отношение, – но в последнее время квартира больше напоминала западню. Кате становилось все труднее не замечать дверь в стене, и ей казалось, что та в любой миг может открыться – например, если этому мужу во хмелю придет в голову завалиться к ней, отковырнуть герметик и открыть; или кому-нибудь, кто ходит к ним в гости… У нее была привычка дергать ручку этой двери по приходе домой, чтобы убедиться, что там заперто. Она проверяла, на месте ли герметик, и утешалась тем, что заглянуть под дверь мешает высокий порог. Но, как бы то ни было, в конце концов, она решила припереть эту дверь стулом.

Однако этого почему-то оказалось недостаточно. Чувство, что за ней следят, в течение нескольких недель возросло, хотя об этом, казалось бы, ничто не говорило прямо. Однажды вечером Ката дошла до того, что встала на верхнем этаже многоэтажной парковки на противоположной стороне улицы и стала высматривать, нет ли в доме чего-нибудь подозрительного. Она ничего не высмотрела, но сомнения не оставили ее.





* * *


– Что это? – Соулей ворвалась в квартиру и кинула на кухонный стол газету, которую держала в руках, а вслед за ней – еду из ресторана «Дели»: белые коробочки с макаронами и банку газировки.

Ката взяла газету и посмотрела на первую полосу: «На улице Лаунгхольтсвег мужчине облили лицо кислотой».

– Это ты? – спросила Соулей и посмотрела на Кату. Не дожидаясь ответа, поднялась и перегнулась через стол. – Это твоих рук дело? – прошипела она так, что Ката отпрянула. – Отвечай!

Через миг Соулей пулей вылетела в ванную и захлопнула за собой дверь.

Ката полистала газету. Девушку Атли задержали, но отпустили, после того как ее родители подтвердили, что в момент нападения она была дома. Сам Атли скончался, пролежав в реанимации сутки.

Через миг Соулей вернулась. Она пошла прямиком к столу и держалась уже по-другому: застенчиво, но в то же время удивительно бодро – и попросила прощения: ей, мол, только что звонили из клиники «Вог», подошла ее очередь, и она ляжет туда сразу после Нового года.

– Поздравляю, – сказала Ката, вскинув руки. – Давай отметим это!

– Позже поговорим. – Соулей надела рюкзак с ноутбуком (она хотела показать Кате сериал, который смотрела) и направилась к выходу.

– Ты куда? – спросила Ката, вытаращив глаза.

– Не могу остаться, я спешу.

Не успела Ката произнести хоть слово, как Соулей уже вышла из квартиры; дверь внизу открылась и захлопнулась. Ката побежала в спальню и стала смотреть из окна, как Соулей выходит из калитки во дворе, идет по улице и исчезает из виду.

Небо над Мысом было ярко-алым, окошки в Тингхольте сверкали, в городе царила тишина. Внизу на Бергстадарстрайти машин было мало, а людей и вовсе не видно, если не считать нескольких охламонов в рыбном магазине на той стороне улицы.





50


Соулей было тринадцать лет, когда это произошло в первый раз. Она шла домой через Кламбратун – и какой-то человек ударил ее в лицо кулаком. Это было вечером. Он зажал ей рот, затащил в кусты и изнасиловал. Она не помнила, как долго это длилось, но после того, как он ушел, она еще долго лежала на земле, не в силах подняться. Затем натянула штаны и пошла домой. У ее родителей были гости, и они вместе пьянствовали. Соулей понимала, что, коли так, разговаривать с ними нет смысла. Через день она забыла о том происшествии или решила, что это был сон. Вы же знаете, как трудно вспоминать сны.

Во время изнасилования у тела включается защитный механизм, и оно притворяется мертвым; выделяет соответствующий гормон, и ты уже ни о чем не думаешь; события развиваются быстро и неконтролируемо; тело берет это на себя, мгновенно переключается в фазу, в которой реагирует на угрозу с такой силой, что это потом всю жизнь не отпускает тебя; восприятие меняется, и ты начинаешь крайне болезненно воспринимать любые приставания. Тебя лишили середины – и чувства безопасности. Отныне ты больше не будешь ощущать, что защищена.

И вот я слышу их голоса: людей, у которых намерения добрые, да только сами они ничего не смыслят. По их мнению, «лишиться чувства безопасности» – это звучит как-то слишком жутко: ведь все можно поправить. Это верно. Но трудно: чувство безопасности – как бы основополагающее, оно собирает вместе все остальные чувства, и его утрата меняет все. Ты совсем одна, заперта внутри себя самой, а все остальные – далеко-далеко, и чтобы не бояться к ним приблизиться, тебе нужно полностью отключить все свои чувства. А приблизиться ты жаждешь: ведь именно в близости и испытываешь ту самую защищенность. Но самое парадоксальное здесь вот что: чтобы обрести близость и защищенность, ты обращаешься к тем же самым людям, которые отняли их у тебя; и постоянно попадаешь в лапы к тем же злодеям, от которых тебе больше всего на свете хотелось бы держаться подальше. Ты путаешь защищенность с властностью и думаешь, будто люди, применившие к тебе насилие, обладают нужной властью. Ты кидаешься в крайности: то пытаешься обеспечить хорошее отношение людей к себе, заигрывая с ними или даже балуя, то терпеть их не можешь и набрасываешься на них с руганью. Ты приходишь на коктейль – и, войдя в дверь, тотчас вычисляешь в комнате того человека, который тебе больше всего нравится, который вызывает у тебя чувство защищенности. А знаешь, кто это? Тот, кто больше всех похож на того, кто однажды на тебя напал. Ты залавливаешь его, сама не понимая, что делаешь, и начинаешь заигрывать с ним, подлизываться к нему, чтобы он не обращался с тобой плохо.

Я не верующая, но, когда речь заходит о таком насилии, часто думаю о душе. Люди говорят о душе, «загубить душу» и все такое – я это понимаю. В моем представлении душа – это как бы карта твоей личности, и если ты в ладу с ней, то доберешься в нужное место, легче попадешь из пункта А в пункт Б в самой себе, примешь более удачные решения, будешь лучше жить. Но при изнасиловании, если не принять никаких мер, ты теряешь душу; связь с ней рвется, и поэтому все начинает казаться тебе только оболочками: ты думаешь о любви, мире или справедливости, но это лишь оболочки, ты понимаешь идеи лишь поверхностно, но больше не переживаешь их, не находишь пути к их сущности. Твое тело – оболочка, в которой ты заперта, все пусто, а пустоту надо заполнить, но ты этого больше не умеешь, и чем больше стараешься, тем более пустыми становятся все эти оболочки. Ты продолжаешь жить в своем теле, но тепла в нем нет – кроме того, что тебе удалось урвать снаружи: ведь потребность в нем так велика…





51


Новую начальницу онкологического отделения звали Эйрун. В Центральной больнице она раньше не работала, но у нее был опыт работы в Швеции; рука у Эйрун была уверенная, твердая, а взгляд ясный и колючий. Они с Катой были немного знакомы, и Эйрун спросила, не будет ли проблемой для Каты, если ее понизят в должности, – и та ответила, что нет.

«Я учусь смирению», – ответила Ката, изобразив самопожертвенную улыбку в духе своей старой подруги Инги: замученную, но безгранично добрую.

Сотрудники, знавшие ее раньше, сказали ей «Добро пожаловать!», а некоторые обняли в знак приветствия. Ката села в канцелярии, полистала отчеты и обнаружила, что знает, по крайней мере, одного пациента, ожидавшегося на капельницу, – Фьоулу, девушку двадцати пяти лет, которая выглядела в два раза старше: она уже без малого пять лет боролась с раком, и сначала метастазы были у нее в груди, а в последнее время – по всему телу, в печени, почках и лимфатических узлах.

После прочтения отчетов Ката забрала смеси препаратов, повесила емкость с физраствором и принесла «Таксотер» для пятидесятилетней женщины с раком груди на начальной стадии, которую привел муж, а она села на стул, рыдая.

Затем пришла Фьоула; на голове и на лице у нее совсем не осталось волос. Она была отощавшей; под глазами – темные круги, а на лице – то странное отсутствующее выражение, которое бывает у тех, у кого нет бровей и ресниц, придающих лицу цвет и форму. На горле у нее был краник – прочная фистула; Ката залила туда физраствор и спросила, по-прежнему ли она ведет блог. У Фьоулы был так называемый «онкоблог», собиравший ежедневно много сотен читателей: там она описывала развитие опухолей и ход лечения, критиковала систему здравоохранения и даже отдельно взятых ее сотрудников и излагала милые своему сердцу воззрения, взятые из религиозных книг и изданий из серии «Помоги себе сам» или сформированных в ходе собственных страданий за эти годы. В начале блога, пока Фьоуле еще не поставили диагноз, его страницы изобиловали состряпанными на скорую руку постами об учебе в университете, вечерниках и концертах, со смайликами и глупыми анекдотами, – но все это изменилось. Страх смерти, судя по всему, благотворно повлиял на орфографию, так как сейчас стало важнее оставить по себе что-то, «читабельное» для других. После этого Фьоула перевелась в университете на другой факультет – философский, питалась по какой-то системе, включавшей посты, и медитировала с дзен-буддистами на улице Гренсаусвег.

Ката приблизилась к пятидесятилетней женщине, которая уже перестала рыдать, и сменила ей физраствор на «Таксотер».


Таксотер.

Впервые Ката услышала о нем, пока жила в Америке. За несколько лет до того, как они с Тоумасом переселились туда, там бушевали споры между лесозаготовительными предприятиями и экоактивистами, а также между женщинами с раком груди и защитниками болотных сов. Причиной споров был «Таксол», новое лекарство от рака, в несколько раз более действенное, чем старые, и вырабатывавшееся из коры тисовых деревьев, которые растут только в старых лесах на северо-западе США: коры шестисотлетнего дерева хватало на то, чтобы спасти одного больного. Но поскольку на этих деревьях гнездились болотные совы, их потомство оказалось под угрозой. Экоактивисты выступали в защиту сов, а в качестве запасного аргумента выдвигали «эстетические» переживания, доступные только в старых, девственных лесах – каковые леса было необходимо сохранить, несмотря ни на что. Лесозаготовительные предприятия, напротив, подчеркивали необходимость вырубки реликтовых лесов для производства высококлассных музыкальных инструментов и мебели: древесина в них была более гладкая и менее узловатая, чем в более молодых. И, наконец, онкологи настаивали на том, чтобы их интересы учитывались всесторонне и безотлагательно, дабы они могли спасти своих пациентов.

Этот клубок распутался сам собой, когда «Таксол» заменили на «Таксотер» – еще более сильный препарат, получаемый из листвы этих деревьев, так что их стало можно быстро выращивать в теплицах. Ката вспоминала, как при мысли обо всем этом у нее шла кругом голова – как же много в жизни было предметов для спора и неоднозначных этических вопросов. Совы против женщин, обреченных на смерть? Еще более качественные скрипки против еще более эстетичных прогулок по девственному лесу? А может, она сразу почуяла, что что-то было не так в самой предпосылке этого спора, который, кажется, в итоге вылился в разделение участников на лагеря по принципу «хорошие – плохие»…

Ката вышла за замороженными перчатками для женщины с «Таксотером». Холод от перчаток замедлял приток крови к пальцам и таким образом не давал препарату въедаться в ногти. У половины пациентов из-за действия препарата развивался онихолизис: ногти становились ломкими, меняли цвет, а иногда воспалялись и отслаивались. Первым, что Ката увидела, начав работать в этом отделении, была пожилая женщина на «Таксотере», которая жаловалась, что у нее чешутся ногти; а когда она потянула один из них, он оторвался, и под ним показалось мясо: красно-желтое, воспаленное, блестящее. Кате велели (хотя ей совсем не хотелось) вылущивать эти ногти, чтобы пальцы можно было продезинфицировать и обернуть марлей. Запах, исходивший от мяса, напоминал подогретые отбросы, и запал ей в душу глубже и резче, чем даже запах покойника.

Когда в этом мире требуется занять какую-то позицию – бывают ли методы лучше, чем разделять все на «хорошее» и «плохое»? Разве нельзя сказать, что большинство вещей одновременно и хорошие, и плохие? Вот, например, «Таксотер» – ангел, который летает как сова, пахнет как отбросы и спасает жизни миллионам женщин?





* * *


Под вечер по дороге из больницы Ката попыталась позвонить Соулей, но у той по-прежнему был отключен телефон. О ней уже двое суток как ничего не было слышно. Такое случалось не впервые, однако Ката забеспокоилась. Накануне вечером она прошлась по барам, в которых любила бывать Соулей, когда вообще выходила из дому, – но там никто ее не видел и ничего о ней не знал.

Ката припарковала машину перед своим домом. Заглушив двигатель, она сидела неподвижно и смотрела в зеркала – нет ли на улице какого-нибудь движения – или на окна собственной квартиры. По тротуару прошли ее соседи по дому и вроде бы не заметили ее. Остановились в саду друг напротив друга – и муж, и жена держали спину прямо, но муж не совсем твердо стоял на ногах и казался пьяным. После недолгого разговора жена начала орать на него, при этом не махая руками и не двигая туловищем, – а потом взбежала по ступенькам крыльца в дом.





52


Это было в старом учебнике химии, явно одном из тех, что ее заставлял читать отец, хотя она была еще слишком мала, чтобы интересоваться такими вещами, – про атомы и электроны, исчезающе малое ядро и скорость как основу любой материи. В качестве объяснения там приводился пример о мячике, облетающем вокруг Земли: пока он двигался не очень быстро, было видно, что по небу летит мячик, и ты думал: «Ага! Вот мячик полетел!» – а потом скорость увеличивалась все больше и больше, до тех пор, пока не становилась такой, что стоило мячику исчезнуть справа, как он появлялся слева, и, в конце концов, становился как бы уже и не мячиком, а – чем?

Поясом вокруг Земли!

Но тогда основой этого пояса была уже не материя (как и в любом другом предмете), а скорость. Человеческие тела принимали размер и форму в силу скорости, а значит, все разговоры о покое и движении были во всех отношениях субъективными, что Ката постепенно начала понимать все лучше и лучше, – а если б не скорость, то мир не был бы видим.

Ката оттолкнулась от бортика и проплыла последние 50 метров на спине. Иногда в последнее время, когда она двигалась, все как будто замедляло ход или движение шло навстречу другому движению. Скорость в ее жизни стала другой.

Только скорость.

Она добралась до бортика в мелком конце бассейна и встала. Тело гудело от усталости, но все же ей ни на миг не удавалось отключить свои мысли. Однако Ката не сдалась и погрузилась в большой бассейн с массажными приспособлениями, а потом – в первый бассейн с горячей водой, а потом – во второй, в третий, четвертый; и там ей наконец удалось прогнать усталость из мышц.

Человек, который сидел на верху трибуны и наблюдал за ней, исчез. Он был в пальто, застегнутом до ворота, и в темных очках, так что лицо было видно плохо. Этот человек появился на трибуне через несколько минут после того, как Ката начала плавать, и она ощутила на себе его взгляд и молчаливую ненависть, словно разливавшуюся от него волнами по всему бассейну. А может, это так только казалось… Что-то в его повадке было знакомое, но, по крайней мере, Бьёртна она исключала: тот человек был слишком мал, да и ненависть у него была слабее, чем та, которую излучал Бьёртн, – у нее была меньше скорость.

Ката решила не ходить в сауну, а направилась прямиком в душевую – принять душ и одеться. Первое, что она увидела, когда вошла туда, был коричневый конверт, заткнутый в щель в ее шкафчике. На нем было написано ее имя. Как и обычно в это время дня, она была в душевой одна – и поторопилась вскрыть конверт. В нем лежала черно-белая фотография двух человек возле дома. Ката рассмотрела фотографию получше и увидела, что один из этих людей – она сама, а второй – Соулей с рюкзаком в руке. Если Ката не ошибалась, они были засняты в районе Бустадир в тот вечер, когда погиб Гардар: позади них была дверь в его квартиру.

Внутри шкафчика зазвонил ее телефон. Она поспешила открыть, нашла телефон в кармане куртки и увидела на экране имя Соулей. Ката ответила на вызов, но ничего не сказала. В телефоне мужской голос спросил, не разыскивает ли она свою подругу.

«Я знаю, где она, – сказал он. – Если хочешь вновь увидеть ее, приходи в Хльоумскалагард через пятнадцать минут». Он упомянул скамейку в окружении деревьев к западу от меньшей части Рейкьявикского озера, а затем в телефоне раздались гудки.





* * *


По дороге в центр Ката отыскала в своем телефоне номер Фридьоуна и позвонила ему. На полицию сейчас рассчитывать было нечего, и хотя она и не ждала, что теперь Фридьоун станет ей помогать, она хотела сказать ему хотя бы, куда едет. Он не отвечал.

Ката поехала по проспекту Сайбрёйт, повернула налево у концертного зала «Харпа» и остановилась на светофоре на Лайкьяргате. Человека, следившего за ней в бассейне, нигде не было видно: ни в дверях концертного зала, ни на стоянке перед ним. Ката предположила, что это именно он и звонил, и хотя пытался говорить измененным голосом, его голос был так же знаком ей, как и фигура на трибуне.

Она подумала, что засунуть конверт в щель – само по себе пара пустяков, а вот что кто-то узнал висячий замок, которым она запирает свой шкафчик, – это уже серьезно. И фотография свидетельствовала о том, что за ними наблюдали уже давно; да так оно наверняка и было, если тот человек знал, где живет Соулей, и в ночь ее исчезновения устроил ей засаду.

Зажегся зеленый свет, и Ката поехала по Лайкьяргате на юг. Снова попыталась дозвониться до Фридьоуна, но после десяти-пятнадцати звонков махнула рукой.

Она припарковала машину на улице Бьяркаргата, рядом с деревьями, о которых говорил тот человек, и посмотрела на часы. С тех пор как он звонил, прошло пятнадцать минут. Ката закрыла глаза, еще раз прокрутила в голове недавние события и попробовала прикинуть, что еще она может сделать, но ей ничего не приходило в голову. Ее посетила мысль, что неплохо было бы иметь при себе оружие, но шокер они сожгли в мангале в Хейдмёрке вместе с тросом и воронкой, остатки закопали в яму, а мангал выбросили на обочину в Аурбайре[42].

Ей было нечего терять: так было уже давно – такова была скорость, с которой она двигалась, – и сейчас, осознав это, Ката наконец обрела покой: тот самый, субъективный, который был невозможен и немыслим, но сейчас проявился в улыбке.

А еще она поняла, кто тот человек.

Ката вышла из машины, прошла несколько метров по тротуару, а затем двинулась прямиком через заросли, пока не отыскала в северном конце рощицы стол и скамейки. В парке Хльоумскалагард стояла тишина, между стволами не было заметно никакого движения. На столе стояла небольшая бутылочка, заткнутая пробкой, а на ней записка: «Выпей меня».

Ката присела на краешек скамейки, рассмотрела бутылочку, взвесила в руке. Вытащила пробку и осторожно понюхала содержимое: прозрачное, без запаха. Она подняла бутылку, осмотрелась по сторонам, а затем опрокинула ее содержимое в себя, подняла бутылку еще выше и перевернула вверх дном – на случай если тот человек следит за ней, – после чего поставила обратно на стол.

Она ждала.