Княжья Русь

— Полюби его, — посоветовал старый. — Он восемь лет заводным у Артёма ходил.

Тут уж Гошка совсем возгордился: самого князь-воеводы конь! И заботился о нем хорошо: чистил-расчесывал, вкусности всякие таскал, слова говорил ласковые, коим дедко Рёрех научил… Подружились.

Себе Рёрех велел седлать молодого жеребца-пятилетку хузарских кровей. Злого и порывистого, но с дедкой не забалуешь. У старого варяга одна нога и волосы сплошь седые, а сила — как у молодого. Это Гошка собственными боками испытал. И жеребец — тоже, потому слушался дедку, как утенок утицу.

Собрали Гошка с дедом дорожные сумы, сели на коней и выехали со двора, провожаемые обиженным медвежьим ревом: не досталось косолапому от Гошки обычного гостинца. Некогда.

Гошка помнил, как уважительно здоровались киевляне с воеводой Артёмом. С дедом Рёрехом тоже здоровались. Но-по-другому. Как-то… опасливо. А дорогу ему уступали еще поспешней, и в глаза (вернее, в единственный уцелевший глаз) старались не смотреть.

— Дед, а людь тебя боится! — простодушно сообщил Гошка.

— Приметливый, — похвалил старый варяг. — А ты, выходит, не боишься?

— Не-а, — мотнул головой Гошка. — Раньше пужался, а теперь — нет. Ты же добрый.

Рёреха Гошкины слова очень развеселили. Раззявил рот, захохотал, как ворон раскаркался.

Потом сказал строго:

— Сметлив ты, Гошка. Но глуп. Это ништо. Глупость я из тебя выколочу, а вот ума сам наберешься. Если живой останешься.

— Как это — если живой? — забеспокоился Гошка.

— А потому что буду я тебя воинской науке учить. А это такая наука, которую не всяк принять может. Кто сам откажется, а кто так помрет. Воином, Годун, не каждый стать может. К этому сродство надо иметь.

— А у меня есть? — спросил Гошка.

— А я почем знаю? Вот, ежели бы дед твой и отец воинами были, тогда дело ясное.

— У меня дед с князем Святославом в поход ходил! — похвастался Гошка. — Збройно, не в тягловых.

— И много ль добычи привез?

— Вообще не привез, — Гошка пригорюнился. — И сам не вернулся.

— Вот и я о том же. — Рёрех одернул коня, сунувшегося украсть зелень из корзинки встречной бабы. — Не всяк, кто в руки зброю взял, — воин. А уж коли ты воин, так ты и с палкой простой — воин, и с пустыми руками. Вот Артёмка наш (Гошка не сразу сообразил, что речь идет о самом князь-воеводе) еще в юности голыми руками оружных ворогов брал. Но ты, малец, тоже не робей, — подбодрил Гошку Рёрех, увидав, как тот опечалился. — Учить я тебя буду хорошо, а там уж как Перун решит: может, в добрые гридни вырастешь. А может, и помрешь.

— Дедко, а ты что же, в Христа не веришь? — Гошка решил перевести разговор на другое.

— Почему не верю? Верю. Сам не видал, но коли уж весь род мой нынешний его главным богом почитает, то не пустой это бог. Значение имеет. Да только мой главный бог — Перун Молниерукий. Он меня бережет, а я его как могу почитаю. Однако ж и Волох — важный бог. И Мокошь.

— А Перуна ты видел?

— Чуял. Перуна видеть трудно: быстр он, слепящ. Вот как молния, только еще быстрее. А почуять — можно. Когда в битве в тебе вдруг немыслимая сила открывается и враги вокруг-как жнивье пред серпом, значит, с тобой Перун.

— А если не в бою? — продолжал дознаваться Гошка.

— А это — по-разному. Коли Мокошь тебе откроется, сила земная придет. Тогда можешь хоть день целый по лесу бежать — и не устанешь. А ежели зверя привести-отвести, или там кровь остановить, так это надо Волоха просить. Он поможет.

— А мы с батькой… То есть с прежним моим батькой, который ныне в Ирии, Дажьбога просили, — припомнил Гошка.

— Дажьбог-это для смердов, — махнул рукой Рёрех. — Нам Дажьбог не требуется. Мы, варяги, сами берем.

— А я теперь — тоже варяг? — поинтересовался Гошка.

— Ты пока — малец непутевый. — Дедко потянулся и отвесил Гошке подзатыльник.

За разговором они спустились к пристани.

— Эй, ты! — крикнул Рёрех молодому кормчему, чей большой струг как раз готовился отойти от причала. — А ну погоди!

— Чего это мне годить? — сварливо отозвался кормчий.

Конь Рёреха прянул вперед. Грохот копыт по доскам, жалобный вскрик кормчего, тяжелый удар о палубу — и вот уже вороной Рёреха приплясывает на жалобно скрипящих досках палубы опасно раскачивающегося струга.

— Умом тронулся?! — пронзительно завопил кормчий, ухватившись за обожженную плетью щеку. Два холопа, тянувших наверх каменный якорь, кинулись к жеребцу и попытались схватить его за поводья… Напрасно они это сделали. Конь под Рёрехом, хоть и не боевой, а охотничий, чужих к себе подпускать не намеревался. Одного хватанул за руку, другого лягнул в бок так, что ребра затрещали.

— Ваша милость! — жалобно закричал кормчий. — Внемли! Не губи лодью!

Старый варяг внял. Шепнул коню ласково в ухо — и тот успокоился.

— Лодью, — проворчал Рёрех. — Сказал тоже. Корыто бабье — вот верное слово.


— Да уж какое есть, — едва миновала опасность, кормчий снова надулся. — Ну не разглядел я, что ты, дед, варяг. Зачем сразу драться и безобразить? А если б товар утоп? Сам бы и расплачивался.

— Рот закрой, смерд, — строго сказал Рёрех. — Мальца видишь? — Кивок в сторону Гошки, который безуспешно понукал коня, пытаясь заставить его повторить прыжок Рёрехова жеребца. — Это сынок славного боярина Серегея. Доставишь нас, куда я скажу, получишь ногату серебром.

— А если я откажусь?

Рёрех промолчал, но поглядел так выразительно, что кормчий сразу всё понял.

— Что стоите, дурачье? — закричал он холопам. — Живо мостки спускайте!

Холопы опрометью кинулись исполнять, хотя одного всё еще кривило на сторону, а другой то и дело потирал укушенное плечо.

Гошка спешился и осторожно завел коня на струг. Угостил морковкой.

Рёрех тоже спешился, уселся на скамью да так и просидел, пока лодья не ткнулась в песок на том берегу.

А вот Гошка времени зря не терял: весь струг облазил, помогал парус ставить, подружился с кормчим и даже правило подержал, выводя струг на днепровский стрежень.

Высадились там, где высокий берег прорезала мелкая речушка. Поднялись по ней вверх и оказались в славном лиственном лесу. Гошка сразу увидел, что дичи здесь — изрядно. Тут тебе и кабаньи следы, и косульи. А вот широкое копыто тура отпечаталось, вот лапа росомахи. Не одни они по удобному руслу к Днепру спускались. Чуть в стороне увидел Гошка и медвежью метку… А уж о мелочи всякой — и говорить нечего. Двух косых спугнули, пока поднимались, а уж белки наверху так и шныряли.

Спешились. Отпустили коней пастись.

— Богатое место, — рассудительно произнес Гошка, невольно подражая покойному отцу. — Добрая тут охота,

— Добрая-то добрая, — усмехнулся Рёрех. — Только не для всех. Лес этот — княжий. Для княжьих ловитв. Ежели кого из охотников здесь поймают — изрядную виру заплатит.

— А нам — можно?

— А мы с тобой тут не на зверей будем охотиться, — понизив голос, произнес Рёрех.

— А на кого? — тоже понизил голос Гошка.

— На людей.

— На каких людей? — заинтересовался Гошка.

— Для начала — на меня, — ответил Рёрех. — Ты — на меня. А я — на тебя.

— Я тебя, дедко, быстро поймаю! — самонадеянно заявил Гошка — Я косуль скрадывал, а у них знаешь какой слух? И ног — четыре. А у тебя — только одна. Давай лучше белок постреляем и покушаем. Как думаешь, князь на нас из-за белок не осерчает? Белки — это ведь не княжья дичь?

И схлопотал подзатыльник.

— Сейчас, — сказал Рёрех. — Бежишь, куда хочешь. Быстро бежишь. И считаешь до ста. Умеешь — до ста?

— Я и до тысячи умею, — гордо ответил Гошка. — И не только считать, но еще отнимать и складывать. Меня Артак научил.

— Отнимать и складывать — это для воина первое дело, — одобрил Рёрех. — Только здесь, паря, отнимать не у кого. Так что беги и считай.

Гошка сорвался с места и помчал стрелой. Бегать по лесу он умел быстро. Но прямо он бежал, только пока Рёрех мог его видеть. Потом свернул в сторону, нырнул в овражек, пробежал понизу, по камешкам, чтоб следов не оставлять, вылез аккуратненько и нырнул в малинник. Нырнул, успокоил дыхание, затаился и прислушался.

Звуков было много. Птичьих, звериных… Гошка даже слышал, как по ту сторону овражка щиплют траву кони. Шагов — не было.

В засаде Гошка мог просидеть долго. Но подумал — нечестно. Это ему легко по камням-корням прыгать да по склонам взбираться. А деду с его деревяшкой — каково?

Поэтому Гошка из малинника вылез (аккуратно, чтоб одежку не попортить) и, хоронясь, побежал дальше, по большому кругу. Придумал так: обойду место, где деда оставил, выйду к Днепру, а уж оттуда зайду старому со спины. Вот тут уж надо — осторожненько. Дедко хоть и хромой да кривой, а слышит чутко.

Как решил, так и сделал.

Обежал кругом, спустился к реке, промчался по песочку до нужного места. Щелью подниматься не стал Рёрех, он хитрый, наверняка там и ждет. Не-ет, он, Гошка, — хитрее. Прикинул место и, цепляясь за кусты и корни, тихонько полез наверх, на невысокий бережок…

И почти уже долез, когда за спиной глухо щелкнуло, и в пяди от Гошкиной руки в землю воткнулась стрела. И тут же, мигнуть не успел, — другая. У другой руки. У самого мизинца.

Гошка вниз не сорвался, но испугался сильно: аж в животе опустело. Сжался весь: вдруг третья стрела меж лопаток воткнется.

Не воткнулась. Тогда Гошка осторожненько оглянулся… И увидел Рёреха.

Дед стоял прямо посреди песчаного пляжа (как он там оказался, откуда?) и глядел мрачно.

— Слазь, бестолочь! — каркнул сердито. — Да стрелы мои принеси!

Гошка спустился.

— Почему это я — бестолочь? — обиженно спросил он.

— Потому что рубаха твоя белая в лесу за два стрелища видна.