Колода предзнаменования

Августа замерла. Ее руки в перчатках едва заметно дрогнули, и она опустила взгляд на груду каменных листьев, сотворенных Харпер.

– Не думаю, что кто-либо из нас захочет это узнать, – наконец ответила она. – Поэтому тебе так важно взять верх над своими способностями. И когда ты это сделаешь, ради блага нас всех, я надеюсь, что ты используешь свою силу с умом.





8




Мэй хмуро рассмотрела листок на ладони, обтянутой перчаткой, а затем подняла его к солнечному свету и прищурилась. Деревья вокруг нее полыхали оранжевыми и багряными красками – идеальное субботнее утро середины осени, – но Мэй знала, что все это ложь. Под корой любое из этих деревьев могло страдать от той же болезни, которую она видела пару недель назад в лесу, и гнить изнутри.

– Ты тоже это видишь? – спросила она, поворачиваясь к отцу.

Эзра угрюмо кивнул, и живот Мэй сжался. Солнце хорошо освещало те места, где естественный ржаво-оранжевый цвет листвы переходил в грязно-серый и маслянистый блеск на их прожилках. Со стеблей капала серая вязкая жидкость, но перчатки защищали от прямого контакта с ней. Увы, не от запаха.

Они стояли на поляне, где Церковь Четверки Богов проводила свой ритуал. После встречи за городом Мэй воспользовалась тем, что прекрасно знала график Августы, и успешно помогла отцу проникнуть в Четверку Дорог.

И не зря – к ее счастью, теперь она была не единственной свидетельницей этой вялотекущей катастрофы.

Переливчатые жилки расходились паутиной и обильно сочились чем-то серым. Слой коры истончился и блестел от слизи. Мэй видела под ней еще больше жилок, направлявшихся к сердцу дерева. Она коснулась коры рукой в перчатке, и та показалась очень странной на ощупь – даже сквозь ткань она была мягкой и теплой, почти как человеческая плоть.

– У него те же симптомы, что я видела в лесу, – сказала девушка, отпуская листок. – И ему все хуже и хуже.

Эзра изучил дерево, обеспокоенно поджав губы, и поправил очки на переносице. Вернувшись в город, он постоянно был на взводе, и Мэй его не винила. Если Августа узнает о его приезде до того, как Мэй докажет, что позвала его не зря, то даже страшно подумать, какая участь их ждет.

– Раньше ты видела, как от дерева поднимался туман, верно?

Мэй кивнула.

– Мне это показалось своеобразным порталом в Серость. Но сейчас я ничего такого не вижу.

– Любопытно. – Эзра обошел дерево, пристально его рассматривая. – Как правило, Серость может открыться только в двух случаях: либо Зверь поблизости, либо Салливан создал портал. Однако тут другие причины. Чтобы найти источник, нужно вернуться к началу всего – к самим основателям.

Глаза Мэй округлились.

– Ты уже слышал о подобном?

– Возможно, – Эзра нахмурился. – Информации о том, как выглядела Четверка Дорог прежде чем основатели заперли Зверя в Серости, почти нет. Но когда он был на свободе, то, предположительно, сеял такой же хаос.

Он достал планшет из кармана куртки и провел пальцем по экрану.

– После нашего разговора я раскопал свою папку с исследованиями по этому городу, – Эзра передал планшет Мэй. – Это сходится с тем, что происходит у вас.

Мэй с открытым ртом уставилась на экран. На нем был скан очень подробного и точного рисунка дерева с дырой по центру ствола, с краев которой стекала жидкость. Кору исполосовывали такие же жилки, как на дереве перед ней.

Мэй везде бы узнала работу этого художника, пусть рисунок и был выполнен чернилами, а не краской.

– Это нарисовала Хетти Готорн.

Эзра мрачно кивнул.

– На нем изображена своего рода болезнь, которую распространял Зверь до заключения.

Живот Мэй сжался.

– Но он не на свободе. Это невозможно.

– Разумеется, – быстро кивнул Эзра. – Иначе все было бы гораздо хуже. Но судя по тому, что ты мне рассказала, ситуация в Четверке Дорог значительно усугубилась с тех пор, как я покинул город. Граница между Серостью и реальностью истончилась. Возможно, Четверка Дорог вот-вот достигнет своего предела.

– Предела? Ты имеешь в виду, что Зверь освободится?

– Может быть. Это гниющее дерево только начало того, с чем столкнулись основатели по вине монстра. Но если он сбежит, эта зараза поглотит город целиком. Если повезет, то она ограничится Четверкой Дорог… но если нет, то она пойдет дальше.

– Мы должны этому помешать, – прошептала Мэй, возвращая отцу планшет. – Как нам ее остановить?

Эзра спрятал его обратно в карман. Мэй диву давалась, как у него получалось сохранять спокойствие, но, с другой стороны, это ведь не его город. Он здесь потому, что она попросила его приехать. А она здесь потому, что у нее нет другого выбора.

– Ты помнишь, как в более юные годы проходила свой ритуал?

Внезапно лес размылся, все переливающиеся краски слились воедино, и Мэй поняла, что это слезы.


Все было по-настоящему. Те воспоминания… Эзра тоже знал, что это произошло в действительности. Он знал.

Ее голос прозвучал так, будто принадлежал не ей.

– Да.

Когда отец впервые порезал ей ладони и попросил отдать свою кровь дереву, Мэй стошнило. Во второй раз она расплакалась. Но в третий – ушла с чувством неуязвимости.

Линии на ее ладонях давно поблекли, в отличие от воспоминаний, и по какой-то странной причине они продолжали постоянно чесаться. Когда годы спустя боярышник не поклонился Джастину, Мэй мимолетно гадала, не послужило ли причиной этому то, что дерево знало ее кровь, а не его.

– Я всегда говорил тебе, что однажды этот ритуал обретет смысл, – со всей серьезностью сказал Эзра.

Мэй сглотнула, вновь чувствуя жжение в ладонях, лес вокруг нее продолжал расплываться.

– Что ты со мной сделал?

– Серость давно грозила одолеть основателей, Мэй, – ласково произнес он. – Я знал, что, если мы хотим победить Зверя, действительно победить, основатели должны стать сильнее. Я читал о первоначальном ритуале, благодаря которому они обрели свои способности. Мне пришла мысль, что если основатели пройдут его снова, это может склонить чашу весов в их пользу, но Августа воспротивилась. Она считала это слишком рискованным.

– Но ты ее не послушал.

Эзра кивнул.

– Потому что ты меня попросила.

Сердце Мэй заколотилось с такой силой, что начало приносить физическую боль. Она покачнулась, и, поддержав ее рукой, отец осторожно опустил ее на землю. Мэй действительно попросила его об этом. Они говорили о ритуале – о том, как она боялась провалить свой. О том, что Джастин непременно справится, но она тоже хочет показать, что достойна.

«Что, если мы можем обеспечить тебе успешное прохождение ритуала»? – спросил ее отец. И она воспользовалась этим шансом.

Поэтому Мэй не могла ненавидеть Эзру. Ведь это он дал ей силу, о которой она всегда мечтала. Это он увидел в ней то, чего Августа не могла или не хотела. И он был прав.

– Ритуал сработал, – пробормотала она, думая о всех вариациях будущего впереди нее и о том, как схватить нужную. – Я сильнее, чем должна быть.

Эзра присел рядом и расплылся в знакомой широкой и гордой улыбке.

– Это не так. Ты получила столько силы, сколько заслуживаешь.

Мэй охватила признательность к отцу. Она улыбнулась и хотела было поблагодарить его… как вдруг увидела пару кроссовок, выглядывающих из-за ближайшего дерева.

– Пап… – прошептала она, показывая на них дрожащим пальцем.

Мэй не помнила, как встала и начала идти, но стоило ей увидеть лицо человека, лежавшего перед ней, как она сразу же его узнала. Это был мальчик из класса Джастина – Генрик Дуган.

Его лицо приобрело пепельно-серый оттенок, остекленевшие глаза смотрели на облака. Она бы решила, что он мертв, если бы его тело слегка не подрагивало. Все мысли смешались в голове. Рядом с мальчиком лежала пачка сигарет – ученики часто приходили сюда покурить, но его явно прервали.

– Эй, – позвала Мэй, наклоняясь к нему. – Ты в порядке?

Ее слова будто пробудили что-то в Генрике, и от его шеи к спине прошла судорожная волна. Он подпрыгнул, яростно размахивая конечностями, и тогда Мэй увидела их: серые и скользкие корни, извивающиеся вокруг его предплечий, словно слизни. Они пытались зарыться в его кожу.

Девушка отпрянула, борясь с тошнотой.

– Этого я и боялся, – мрачно произнес Эзра. – Она распространяется быстрее, чем я думал.

– Паразит? – Мэй подошла к нему вплотную. – Это паразит?

Эзра кивнул, и она побледнела.

Мэй заметила, как эта болезнь вредила лесу, но у нее и в мыслях не было, что она может навредить людям, живущим в нем, – людям, которых Мэй должна защищать.

В ее животе екнуло, и, повернувшись к отцу, она произнесла слова, которыми никак не ожидала закончить эту встречу:

– Я должна позвонить маме.



В участке шерифа было пусто. Айзек шел по главному коридору, чувствуя как мурашки бегут по спине, его шаги приглушал грязный линолеум. Флуоресцентные лампы на потолке гудели и слабо мигали. За одной из множества металлических дверей раздалась трель телефона, неприятный, жалобный звон рассек тишину. На звонок никто не ответил.

Айзек направлялся в медпункт, но не был готов к тому, что ждало его за дверью. Он знал лишь то, что произошел какой-то несчастный случай. С ним связались Мэй и Вайолет, что само по себе подразумевало, что дело срочное.

Когда он постучал, ему открыла Джунипер Сондерс. Ее волосы были собраны в хвостик, кожа вокруг темных глаз сморщилась от беспокойства.

– Наконец-то ты пришел, – сказала она.

Позади нее стояла Августа Готорн. Айзек думал, что они ненавидят друг друга – или, по крайней мере, не ладят. Раз они собрались здесь, то случилось что-то действительно ужасное.