Кредит доверчивости

— Ну… Я хотел бы понять, что будет с квартирой? — Виктор собрался и смело посмотрел в глаза судьбе.

— Разъясняю по просьбе ответчика, — почему-то обратилась судья к Троицкому. — Ваша квартира остается в вашей собственности, так как суд считает кредит, проценты по нему и даже штрафные санкции выплаченными полностью. Договор исполнен. Никакие дополнительные платежи сверх того взиматься не должны. Теперь ясно решение?

— Очень! — прошептал ответчик и выбежал из зала.

— Стойте! Куда? — Судья, не ожидавшая такого поворота, попыталась остановить Малышева.

Но Виктор ничего не слышал и не видел.

В мозгу стучал вердикт: отказать! Квартира остается! Договор исполнен! Лика, Ликушка, нежная, любимая маленькая девочка, спасибо тебе! Это сделала ты, моя родная! Ты будешь всегда со мной! Спасибо!!!!

Кузнецова встала и, не глядя на Троицкого, не спеша прошла в кабинет. На пороге оглянулась. Искорки вспыхнули в ее глазах:

— Спасибо, Андрей Иванович! Вы преподали мне хороший урок.

— Я? За что? Какой урок? Ваша честь… Лена… Что вы? Наверное, это я должен вам говорить спасибо за урок! — Троицкий, возможно впервые за время этого процесса, почувствовал какое-то неприятное жжение в груди. Может, это и есть Совесть?

Он не жалел о своем проигрыше. Его поблагодарила та, ради которой он готов был даже пожертвовать своим теплым местом. А с шефом он объяснится. В конце концов, этот Малышев и так не слабо раскошелился. Ну не всегда удается банку оторвать квартиру с руками, ногами и кошельком заемщика.





* * *


Обливаясь слезами, Натка сделала еще одну попытку выудить ключ из унитаза, но, как и все предыдущие, эта тоже закончилась неудачей — рука нырнула в отвратительно холодную воду и нащупала шершавое дно…

Смыл, паршивец, смыл, смыл! Натка выскочила из туалета и схватила попытавшегося увернуться Сеньку за ухо.

— Смыл?! — закричала она.

Сенька, покраснев от натуги, кивнул.

— Мобильник мой где?! — Натка отпустила его ухо и заметалась по комнате в поисках телефона.

— Тоже смыл, — пискнул сын, предварительно спрятавшись за кресло. Он так удачно нашел укрытие, что Натка, как ни скакала вокруг этого кресла, не могла до Сеньки дотянуться.

— Ты мне жизнь сломал!

— Мам, не психуй…

— Что ты понимаешь?!

— Мам, я все понимаю!

Натка запустила в Сеньку диванной подушкой и вдруг вспомнила, что, кроме мобильника, в доме есть еще телефон — домашний. Она ринулась к тумбочке, на которой он стоял, но, схватив трубку, с отчаянием поняла, что не помнит ни одной цифры из телефонного номера Влада, потому что привыкла его набирать одним нажатием кнопки.

— Господи… — Натка села на пол и заревела в голос, обхватив голову руками. — Господи, да за что же мне все это…

Сенька выполз из укрытия, на четвереньках опасливо подобрался к ней и обнял.

— Отстань! — простонала Натка. — И без тебя тошно.

— Без меня, мам, тебя бы уже убили.

— Кто, господи?! Что ты несешь?! — В новом приступе рыданий она повалилась на пол — на старый, драный линолеум, пахнущий отчего-то кошками…

Сенька неуверенно погладил ее по ноге.

Раздался резкий звонок в дверь.

Натка вскочила.

— Мам, не отвечай, — взмолился Сенька, вцепившись ей в ногу. — Мама-а!!!

Волоча его по полу, она бросилась к двери. В мутном окуляре глазка увидела злое лицо Влада и истерично задергала дверь.

— Влад! Владик! Я сейчас! Сенька случайно выбросил ключ, а тут замок старый! Я взломаю его, ты только не уходи!

— Я сам взломаю, — глухо отозвался Тишко. — У меня есть инструменты.

И она увидела, как он достал из кармана то ли маленький ломик, то ли отмычку.


И еще она увидела дикий страх в глазах Сеньки.

— Нужно позвонить Лене, — пробормотала Натка.

— Я звонил, у нее телефон отключен. Она, наверное, на заседании. — Сенька выудил из кармана мобильник и протянул Натке: — Звони в полицию, мам…

Она взяла телефон и одной кнопкой — как привыкла, набрала номер единственного человека, который мог ей помочь.

— Таганцев, — прошептала она, услышав на том конце громогласное «Слушаю!». — Миленький! Меня убивают… Сына спаси…

В замке со страшным скрежетом орудовал то ли лом, то ли отмычка… Натка почувствовала, как от страха теряет сознание.

— Мам, если к двери шкаф подтащить, он не сразу войдет, — услышала она, будто сквозь вату, голос Сеньки.



Никогда еще чувство усталости не сопровождалось у меня такой восхитительной эйфорией.

Летать хотелось. Громко петь. Крикнуть: «Наша взяла!» — и победно подпрыгнуть.

Никогда, как мне казалось, я не выносила такого верного решения.

Увидев счастливые глаза Виктора Ивановича Малышева — глаза, в которых прежде не было жизни, только боль и безнадежность, — так вот, увидев их счастливыми, я поняла, что все сделала правильно.

Ради таких моментов стоит жить.

И моя мантия, как белый халат врача, — чтобы спасать жизнь. Чтобы глаза становились счастливыми вот так, сразу после нескольких моих фраз — точных, выверенных и справедливых…

А еще у меня осталось чувство, что я сделала что-то запретное.

Бросила вызов.

Другими словами — создала прецедент.

В кабинете я первым делом запустила вентилятор и сняла мантию.

Включив чайник, скинула туфли, без сил упала в кресло и положила ноги на стол, ощущая, как отливает от них кровь и легкость приходит на смену усталости.

Вот только дверь запереть я забыла, и ее тут же, без стука, приоткрыл Троицкий.

Я сбросила со стола ноги с такой поспешностью, что смела на пол письменный прибор с ручками, карандашами и прочей канцелярской лабудой. Это хозяйство с грохотом покатилось по кабинету под насмешливым взглядом Андрея Ивановича.

— Извините, что без стука, — с искренним раскаянием произнес он и, наклонившись, начал собирать ручки.

Я смотрела на его широкие плечи, обтянутые белым льном, и молчала, потому что — не скрою — мне нравилось, что он ползает передо мной на коленях. Под столом я нащупала туфли и втиснула в них уставшие ноги.

Черт принес… эту проигравшую сторону. Что ему теперь — предлагать кофе? Или обосновывать свое решение?

В любом случае я не собираюсь Троицкому ничего объяснять.

Он наконец разогнулся, поставил на стол пластиковый стакан и с тихим стуком сгрузил в него карандаши и ручки.

— Браво. Это было блестяще, — сказал Троицкий без тени иронии.

Меня пот прошиб, так как я в первую секунду решила, что это «браво» относится к моей ковбойской позе, в которой он меня застал. Но лицо Троицкого было настолько серьезным, что вывод напрашивался один — его слова относятся к моему приговору.

Не в его пользу.

— Иронизируете? — с усмешкой поинтересовалась я.

— Ничуть. — Он сел напротив — расслабленный, как всегда, и, очевидно, уверенный в своей мужской неотразимости.

— Ваше право обжаловать приговор в Мосгорсуде.

Андрей Иванович пожал плечами, словно давая понять, что приговор для него — дело второе.

— Я не хочу говорить о работе, — подтвердил он мою догадку.

Я вдруг смутилась, вспомнив, что так и не проконсультировалась у Натки, как вести себя в случае настойчивых мужских ухаживаний.

— Думаю, мой приговор не стал для вас неожиданностью, — стараясь не смотреть на Андрея Ивановича, я перевела разговор в деловое русло. — Если честно, я очень рада, что имею возможность трактовать закон, не нарушая общечеловеческих…

— Лен, — он накрыл мою руку теплой и мягкой ладонью. — Ну его, этот закон… Поехали посидим где-нибудь… Отпразднуем торжество этих… общечеловеческих норм морали и прочих сантиментов. И принципов.

— Вы серьезно?