Кредит доверчивости

Никита принес таз из ванной, пристроил его под монотонной капелью и, засучив рукава, тряпкой стал собирать воду.

Я попробовала представить на его месте Троицкого и улыбнулась.

— Смешно? — заметив мою улыбку, спросил Никита, продолжая орудовать тряпкой. — А я, между прочим, в цирк вас хотел позвать, с Сенькой…

— Сенька с Наткой, — вздохнула я. — Она его в последнее время ни на шаг от себя не отпускает. А мне цирка и дома хватает.

Говоров в последний раз отжал тряпку, отбросил ее в угол и решительно направился к выходу.

— Ты куда? — без особого интереса спросила я.

— На кудыкину гору, — буркнул он, захлопнув за собой дверь.

Я принялась изучать инструкцию к краске, мелким шрифтом набранную на этикетке. Она обещала «плотную укрывистость, экологичность и долговечность красочного покрытия».

В прихожей хлопнула дверь, вернулся Говоров.

— Мне никто не открыл, — сообщил он.

Мы помолчали минуту — я, продолжая читать этикетку и стараясь не зареветь, он — словно собираясь с духом, чтобы что-то сказать.

— Хорошая краска, спасибо, — сказала я наконец. — Надеюсь, когда-нибудь пригодится.

— Слушай, переезжай ко мне. — Никита произнес это так буднично, будто предложил чаю попить. — Правда, переезжай… С такой соседкой ловить нечего, — кивнул он на потолок.

— А с тобой… — я пристально посмотрела ему в глаза. — С тобой что мне ловить?

Он смутился, отвел взгляд и отошел к окну.

— Извини… — Говоров потарабанил по подоконнику пальцами. — Я не подумал. Со мной действительно ловить нечего. Никаких перспектив, одно разбитое корыто.

Он покосился на таз, в который с размеренностью метронома капала вода, и, чеканя шаг, пошел к выходу.

— Никит, я совсем не то хотела сказать…

Ответом мне стала с грохотом захлопнувшаяся дверь.

Я действительно не то хотела сказать. Я пошутила… По-дурацки, но пошутила.

Я бросилась догонять Никиту, но у двери остановилась.

В конце концов, почему Троицкий только для того, чтобы со мной поужинать, предлагает замужество, а Говоров хочет, чтобы я к нему переехала, не уточнив, на каких основаниях…

Я развернулась и побрела в комнату.

Привычно набрав номер аварийной службы, я довольно скандально сообщила, что у меня потоп, и если в доме немедленно не начнется капитальный ремонт — «уж поверьте, я знаю, что с этим делать»…

Через неделю у нас начали менять трубы, проводку и красить стены в подъезде. Наверное, это не имело никакого отношения к моему звонку — просто время пришло, — но мне почему-то казалось, что это моя заслуга.

Никита не звонил и не приходил. В суде я его тоже не видела.

За эту неделю я вдруг поняла, что готова переехать к нему безо всяких на то оснований. Во всяком случае — юридических.

Мне достаточно того, что я думаю о нем каждый день…

А одну фиалку засушила между страницами «Вестника РГГУ», как старорежимная барышня.





* * *


Они сидели за стеклянной перегородкой вдвоем — Влад и его сестра Ольга.

Приставы охраняли их, словно опасных преступников. Впрочем, преступниками они еще не были, следствию предстояло доказать это в гласном открытом судебном процессе. Презумпция невиновности распространялась на всех. Для Лены, несмотря на обязанность судьи быть объективной и беспристрастной, это было очевидно, но по-человечески свой вердикт она уже вынесла: «Виновны!»

У Натки, напротив, явно теплилась надежда на то, что произошло какое-то досадное недоразумение и ее Влада вот-вот освободят. Она не растаяла, даже когда Тишко и Максимову ввели в зал суда и, запустив в стеклянную будку, сняли с них наручники, выставив усиленный караул.

Наташка старалась не смотреть на Влада, но постоянно чувствовала на себе его сверлящий, пристальный взгляд.

— У него еще совести хватает пожирать тебя глазами! — тихо возмутилась Лена, впервые присутствовавшая на суде как зритель, а не как судья.


Еще в зале в качестве вольных, но равнодушных слушателей сидели Таганцев и Говоров, а также журналисты, потому что процесс был открытым и в какой-то степени показательным. Председательствующий судья Таранов вынес такое определение еще в предварительном заседании, разрешив присутствовать всем желающим СМИ.

Нате почудилось — с нее кожу сдирают, когда в зал вошел оператор с камерой.

С одной стороны, да — аферистов надо разоблачать публично, чтоб другим неповадно стало, но в этой истории было столько личного, столько сокровенного и болезненного для Натки, что у нее от этой «показательности» защемило сердце.

Таганцев, сидевший позади, ободряюще тронул ее за плечо.

Говоров, войдя в зал, подмигнул — держись, мол, — и присоединился к журналистам, сидевшим с диктофонами и блокнотами наготове.

Кажется, с Леной у них произошел какой-то конфликт, потому что сестра сделала вид, что не замечает Никиту.

Справа сидела Ася — алый цвет губ, высокие шпильки и глубокое декольте словно усиливали ее торжество — уж она-то на Тишко смотрела в упор, насмешливо и вызывающе.

Другие пострадавшие девушки выглядели скромнее, а некоторые из них и вовсе — потерянно и несчастно. Всех их во время расследования признали потерпевшими, и теперь им предстояло выступить на стороне обвинения, высказать свои претензии в суде.

Жертвы Ольги Максимовой казались смущенными. Как же, их — мачо и сердцеедов — развели как глупых мальчишек. Впрочем, из семерых только два тянули на мачо, остальные выглядели как примерные семьянины, в первый и единственный раз «сходившие налево». Теперь и они проходили как потерпевшие от мошеннических действий сестрицы Влада.

Ольга откровенно усмехалась, глядя на них.

— Девчонок еще можно понять, — словно читая Наткины мысли, проворчал сзади Таганцев. — Но мужики-то… У этой стервы сто пятьдесят девятая статья на лбу крупными цифрами написана…

— Прошу всех встать! Суд идет! — прервал его тираду голос секретаря.

Из судейской комнаты в зал в черной мантии вошел Игнат Аркадьевич Таранов — высокий, сухощавый, с глазками-буравчиками, под взглядом которых, как утверждала Лена, говорили правду самые отъявленные, самые опасные преступники.

Натка встала, ощущая в коленях дрожь.

— Не дрейфь, — шепнула Лена. — А главное, в показаниях не запутайся.

У Натки от ужаса вспотели ладони, она почему-то совсем забыла, что ей придется выступать на стороне обвинения, а не отсидеться сторонним наблюдателем. Захотелось удрать из зала суда, как в детстве из комнаты, где по телевизору шел страшный фильм с выстрелами и криками.

Словно почувствовав этот ее порыв, Лена крепко взяла сестру за руку, забрала сумку и выставила ногу, отрезав путь к бегству.

— Слушается уголовное дело по обвинению гражданина Владислава Викторовича Тишко и гражданки Ольги Леонидовны Максимовой, обвиняемых в совершении мошеннических действий, направленных на завладение чужим имуществом с целью незаконного обогащения… — громыхнул бас судьи Таранова.

Засверкали вспышки фотокамер, журналисты дружно вытянули вперед руки с диктофонами.

После дежурных фраз о правах обвиняемых и потерпевших, сроках расследования и мерах пресечения Таранов обратился к прокурору:

— Государственный обвинитель, прошу вас изложить предъявленное подсудимым обвинение. Будьте добры.

— Гражданин Тишко Владислав Викторович и гражданка Максимова Ольга Леонидовна обвиняются в том, что создали организованную преступную группу и путем обмана нескольких человек, а также злоупотребляя их доверием, получали по их документам банковские кредиты, не собираясь их вернуть, и обратили их в свою собственность, то есть совершили мошеннические действия с целью обогащения, нанеся значительный материальный ущерб не только пострадавшим, но и банковским учреждениям.

Упомянутые банковские учреждения в лице пятерых почти неотличимых друг от друга, как братья-близнецы, сухопарых мужчин неопределенного возраста в очочках и серых костюмах-тройках сидели на первой скамейке.

Миниатюрная прокурор Кириллова начала говорить, еще не успев встать с места, словно торопилась убедить суд в безоговорочной виновности подсудимых:

— Таким образом, Тишко и Максимова обвиняются в совершении преступления, предусмотренного частью 4 статьи 159 Уголовного кодекса Российской Федерации, то есть в мошенничестве, совершенном организованной группой, в особо крупном размере… Кроме того, Тишко с целью сокрытия преступления совершил покушение на убийство Кузнецовой Натальи Владимировны и ее малолетнего сына Арсения Кузнецова и обвиняется в совершении преступления, предусмотренного частью 3 статьи 30 п. «а, к», частью 2 статьи 105 УК РФ, то есть покушение на убийство двух или более лиц с целью скрыть другое преступление или облегчить его совершение, а также в совершении преступления, предусмотренного статьями 139 и 222 УК РФ — незаконное проникновение в жилище, а также незаконное приобретение, хранение, ношение оружия.

После обсуждения вопроса о том, насколько понятно предъявленное обвинение подсудимым и признается ли оно ими, суд, по ходатайству прокурора, посчитал необходимым дать слово потерпевшим.

К трибуне стали выходить пострадавшие женщины, давая однообразные, как под копирку, показания.

— Я его полюбила… Он обещал жениться… А потом пропал. И паспорт мой тоже. А потом банк начал требовать выплат по кредиту, который я не брала…

— Вы пытались найти Тишко? Связывали потерю паспорта с кредитом, выданным на ваше имя? Почему не подали заявление в полицию? — сыпала вопросами крохотная напористая прокурорша.

— Я думала, что просто потеряла свой паспорт. Заявление писала, чтобы новый получить, но на Владика я не думала! Да, я искала его… но телефоны не отвечали, с квартиры он съехал… Я ждала, понимаете — ждала, потому что у него какая-то важная секретная работа, он вынужден исчезать надолго, он предупреждал…

Когда это сказала третья по счету женщина, судья не удержался и хмыкнул:

— Неужели вы этому верили?

— Я любила его, — опустила глаза блеклая блондинка с заплаканным лицом, Светлана Данилова. — А когда любишь, то веришь. Всему! Даже откровенной глупости и ерунде. И потом, он же мужчина, а паспорт женский… кто же знал… — Данилова посмотрела на Ольгу, но тут же отвела взгляд.

Судья, словно устыдившись своей резкости, отвернулся и вздохнул.

— Конечно, я начала понимать, что исчезновение Тишко, пропажа паспорта и непосильный для меня кредит в банке — звенья одной цепи. Но поймите, — по лицу Светланы потекли крупные слезы, — поймите, если бы я поверила в это, я не смогла бы жить! Поэтому я отказывала себе во всем, голодала, продавала из дома все ценное, чтобы заплатить ежемесячный взнос, и ждала, ждала Владика… Я жила только надеждой, что он вернется…

— А я была беременна от него! — вскочив с места, выкрикнула брюнетка лет тридцати. — Подонок! Я продала дачу, мебель, все свои украшения, потратила сбережения, но главное — я сделала аборт, и теперь у меня никогда не будет детей!

Она разразилась рыданиями, близкими к истерике. Таранов постучал молотком, призывая к порядку.