Кредит доверчивости
Часть 54 из 56 Информация о книге
— А как? — Ну… с доказательной базой. — Не дождется, — буркнула я и вышла, непозволительно громко захлопнув дверь. Не дождется… Я твердила себе это, прорываясь домой по пробкам, твердила, поднимаясь по лестнице и открывая дверь. …В гостиной Сашка мазала клеем обои, а какой-то тип в пилотке из старой газеты ловко подхватывал длинное полотно, вскакивал на табурет и клеил его на стену. Он умудрялся почти все время находиться спиной ко мне, и я не разглядела его лица в полумраке гостиной, где отчего-то горела только тусклая настольная лампа. Впрочем, оно в любом случае мне не понравилось бы. У Сашки в ушах торчали наушники, она приплясывала при каждом движении, беззвучно подпевая плееру, и моего появления на пороге комнаты не заметила. Приехали, горько подумала я, любуясь на идиллическую картинку. Сашка все-таки привела бедного юношу, причем гораздо быстрее, чем я рассчитывала… — Слушайте, кто-нибудь… Да придержите же мне обои внизу, а то криво наклею, — проворчал юноша голосом Никиты. Я подскочила к нему и подхватила внизу обоину, чтобы она не уползла в сторону. — А теперь воздух давай выгоняй. — Говоров резкими движениями стал разглаживать пузыри. Я начала делать то же самое, хотя меньше всего на свете меня сейчас волновали эти самые пузыри. — И сквозняк ни в коем случае устраивать нельзя, а то они опять появятся, — недовольно проворчал Никита. — А у вас тут изо всех щелей несет… — Мам! — Сашка вытащила из ушей наушники и посмотрела на меня укоризненно. — Ты б хоть предупредила, что мы теперь не одни живем. — В каком смысле… не одни… — Лен… — Говоров шагнул вниз с табуретки, снял с головы газетную пилотку и смял ее в кулаке. — Ну, я просто подумал… Раз ты не можешь переехать ко мне, то я к тебе — легко. Упрямое «не дождешься» всплыло в голове. Чтобы не наговорить глупостей, я схватила новую полосу обоев и подала ему. Минут десять мы молча клеили обои. Потом Никита слез с табуретки, вытер лоб рукавом и спросил: — Знаешь, почему я не делаю тебе предложения? — Почему? — Потому что буду должен Машке тысячу евро. За сводничество. — Вот блин… — Я даже поперхнулась от возмущения. — Это когда она успела тебя со своим прайс-листом ознакомить? — Было дело… — вздохнул Говоров. — Нам теперь такие траты ни к чему, — покачала я головой. — У нас ремонт. — Вот и я говорю. Сашка произнесла что-то по-английски. — Что ты сейчас сказала? — насторожилась я. — Женитесь тайно. Чтобы никто не знал, — перевела она. — Вот это погружение, — восхитилась я. — А жить-то как вместе? Тоже тайно?! — возмутился Никита. — Ой, ну не знаю я, — отмахнулась от нас Сашка. — Тогда платите, если у вас все всерьез. Мы с Говоровым переглянулись и расхохотались. — Слушай, — сказала я. — Я-то с Машкой не спорила? — Нет, — помотал головой Никита. — Так вот, это я… слышишь, я делаю тебе предложение. А значит, ты ничего ей не должен. — Гениально! — Еще бы… Поработай с мое судьей. — Тебе ответ-то мой нужен? — Какой? — Согласен ли я быть твоим мужем… — А что, есть варианты? — Нет! То есть да. — Детский сад, — фыркнула Сашка и деликатно ушла на кухню, оставив нас наедине. — Ты не понял — ответ мне не нужен. Я вынесла приговор. Обжалованию он не подлежит. — Но последнее слово-то я могу сказать? — Скажи, — согласилась я. — Я люблю тебя, — прошептал Говоров. — Правда… — Это лучшее последнее слово, какое я слышала. Я обняла его, и мой поцелуй стал той самой доказательной базой, о которой говорил Дима. Ему опять приснилась Лика. В длинном розовом сарафане она словно парила над землей — призрачная, но очень реальная, — с сияющими глазами, нежным румянцем на щеках и распущенными белокурыми волосами, которые облаком обрамляли ее улыбающееся лицо. Виктор ринулся к ней — как всегда, впрочем, когда видел Лику во сне, — и она, как всегда, отдалилась ровно на то расстояние, что он пробежал… — Лика! Он знал, что будет дальше, — она засмеется и растает. Он так мечтал, чтобы она хоть что-нибудь сказала ему, но Лика только тихо, серебристо смеялась и превращалась в легкую зыбкую дымку. — Лика-а! — закричал он изо всех сил и отчаянием, изматывающим его все время, что он прожил без нее, но — как всегда, не издал ни звука… — Я вернусь, — сказала вдруг Лика. И… не растаяла, как обычно, а повернулась и стала уходить. Виктор видел ее удаляющуюся спину, розовый сарафан, но не мог ни пошевелиться, ни слова вымолвить… Она обернулась, улыбнулась и повторила: — Я вернусь. И только тогда растаяла. Он проснулся не в слезах, как обычно, когда видел Лику, а с улыбкой. Я вернусь. Что это значит? Она не звала его с собой — это был бы плохой сон, — а пообещала вернуться. Было семь утра, воскресенье. Виктор вспомнил, что сегодня обещал свозить детей в зоопарк, и пошел умываться. Жизнь налаживалась потихоньку — насколько могла наладиться в этих тяжелых, угнетающих обстоятельствах. Во-первых, он наконец-то нашел работу — не разовую, а постоянную, со свободным графиком и достойной оплатой. Теперь он адаптировал программы и игры одного российского софтверного холдинга для испанских локализаций. Во-вторых, с него свалилось тяжелое бремя — штрафные санкции банка признаны незаконными. Кредит был выплачен полностью. А значит, эта квартира, где все сделано Ликиными руками, отныне и навсегда принадлежит ему и детям. В-третьих… Он перевез Свету из Барабинска к себе. Профессиональная сиделка была ему пока не по карману, но Евгения Савельевна справлялась пока. Она со всем справлялась — и с детьми, и с хозяйством, и с Дармоедом, и с депрессиями Виктора, и с уходом за Светой. И все это — почти бесплатно. Ворчала только: — И за что мне такое… — Евгения Савельевна, вы можете уволиться, то есть вы и так… не работаете, потому что я вам не плачу… За эти слова он получил легкий удар по затылку скрученным полотенцем.