Кровоцвет

Натаниэль замер на пороге спальни, глядя на Кейт, неподвижную и безмолвную.

– Мне очень жаль, – прошептала я, вставая с кресла-качалки.

Я как смогла отмыла комнату. В ней не осталось никаких следов бессонной ночи, тяжких усилий и мучений, через которые прошла Кейт. Она лежала на белоснежной простыне, ее красивые волосы были аккуратно уложены вокруг головы. Глаза были закрыты, а лицо безмятежно.

Натаниэль рухнул возле нее, взял ее руку и прижал к губам. Его плечи тряслись, но он не проронил ни звука.

Ксан, который вошел вслед за ним, опустил голову, схватившись за спинку стула.

Вначале появился проблеск – так бывает, когда тонкие облака приоткрывают солнце. Затем яркое пятно обрело форму. Кейт опустилась на колени и прикоснулась к лицу Натаниэля легкими руками, сотканными из света и воздуха. Он не отреагировал; он не ощущал ее прикосновений. Она взглянула на меня, прося о помощи.

– Натаниэль, – осмелилась произнести я, и звук моего голоса взволновал глубокий мрак его горя, как камешек будоражит гладкую поверхность воды. Он мне не ответил, поэтому я повторила: – Натаниэль.

Кейт подошла ко мне, и я протянула ей руку. Она взяла ее во второй раз, и холод пронзил мою кожу тонкими спиралями, похожими на иней на зимнем окне.

Скажи ему, что мне очень жаль.

– Кейт говорит тебе, что ей очень жаль, – сдавленно произнесла я.

Скажи ему, что я его люблю.

Я судорожно вздохнула.

– Она говорит, что любит тебя.

Натаниэль поднял голову и посмотрел на меня покрасневшими опухшими глазами.

Скажи ему, что я буду счастлива.

– Она говорит, что будет счастлива.

И я хочу, чтобы он был счастлив.

– Она хочет, чтобы ты тоже был счастлив. – Я протянула ему крошечного ребенка в пеленках и медленно сказала: – Чтобы спасти ребенка, ей пришлось сделать выбор. И… благодаря этому выбору ее душа обрела покой.

Я подошла к нему с малышкой и отдала ее Натаниэлю в руки. Кейт следовала за мной, ее туманные загадочные глаза наблюдали, как он осторожно прижимает малютку к себе.

Я вспомнила, что Кейт сказала мне на пороге магазина тканей.

– Ее зовут Элла, – произнесла я.

– Так звали мою маму, – сказал он и вытер глаза. – Я всегда думал, что Кейт это имя не нравится. Она похожа на Кейт, правда? – сказал он и улыбнулся.

– Так и есть, – сказала я. – Она – частичка вас обоих.

– Ариель Кэтрин. Я наверняка буду все делать не так. Я не думал, что мне придется справляться в одиночку. Но я обещаю, что буду любить нашу дочь каждый день своей жизни. Клянусь, клянусь. Я дам тебе любовь, которую она хотела бы тебе дать, но не смогла.

Кейт отпустила мою руку и подошла к ним, поцеловала губы Натаниэля и пушистые волосы Ариэль. Затем растворилась в воздухе. Но хотя она ушла, ее свет остался.

Ксан встал рядом и переплел свои пальцы с моими. От этого лед от прикосновения Кейт растаял. Я посмотрела на наши скрещенные ладони, затем на его лицо. Очень тихо он произнес:

– Я слышал, как ты меня звала. Мы тут же отправились в путь. – Он закрыл глаза. – Я не должен был уезжать. Мне очень жаль. Мне очень, очень жаль.

Я просто кивнула, и мы снова стали смотреть на Натаниэля и его дочь – как он любуется ею и цепляется за нее, словно тонущий моряк за канат, который спасет ему жизнь.





* * *


Мы снова встретились на закате на туманном берегу фьорда, чтобы попрощаться с Кейт в последний раз. Она лежала на плоту, который Натаниэль сколотил из ивы и рябины. В ее ногах лежала лаванда, лоб Кейт украшали веточки лавра. Мы почти все время молчали, никто из нас не выступил с речью, мы просто не могли. Разве существовали слова, способные утешить?

Натаниэль поднес факел к погребальному костру, другой рукой крепко прижимая к себе дочь. Ксан помог ему оттолкнуть плот от берега, и мы смотрели, как он отплывает вместе с Кейт, выбрасывая в туман красные звездочки искр, пока плот совсем не исчез из вида.





27





Следующим вечером я увидела Ксана, стоявшего перед моей дверью и словно размышляющего, постучать ему или уйти. Кажется, он выбрал последнее, но, развернувшись, наткнулся на меня: я подходила к дому по тропинке позади него. После того как я рассказала ему о том, что случилось с Кейт, Ксан ушел, чтобы попытаться привлечь Дедрика к правосудию, а я весь день провела с Натаниэлем. Помогала ему менять Элле пеленки, одевать девочку, кормить моим заговоренным молоком и укачивать. Я оставалась с ними, пока они вдвоем не уснули.

Замедлив шаг, я остановилась.

– Наверное, мне не следовало приходить, – начал он. – Я знаю, что не должен тебе докучать. Но день выдался очень тяжелым, и я не знаю, куда еще идти. – Он посмотрел на меня сквозь пряди своих темных волос. – Именно сюда я приходил каждый раз, когда мне требовалось спокойное место. Подумать, порисовать.

Я сказала:

– Ты можешь поступать так и дальше. – Я подошла к двери, открыла ее и отступила на пороге в сторону, пропуская его.

Поначалу мы неловко молчали. Он уселся на стул со своей бумагой и углем, а я развела огонь и налила в чайник воды. Но смущение быстро улетучилось, и мы погрузились в свои дела. Он приступил к зарисовкам, а я стала за ним наблюдать.

Когда засвистел чайник, мы дружно подскочили.

Я наполнила две чашки. Одну взяла себе, а другую поставила на стол рядом с ним.

– Можно взглянуть? – спросила я.

Он кивнул и откинулся на спинку стула. Я робко перегнулась через его плечо, чтобы посмотреть на рисунок, и у меня перехватило дыхание.

Это был портрет смеющейся Кейт, вырванный из какого-то светлого уголка в его памяти. Прозрачный и живой портрет, полный жизни и цвета, – настоящее мастерство, если учесть то, что он был выполнен в черно-белой гамме.

Наконец я снова обрела способность говорить:

– Я знаю, что здесь принято сжигать усопших и что мы проводили ее достойно… Но какая-то часть меня считает, что она, – я покраснела и с трудом сглотнула, – что она заслуживает чего-то большего. Чего-то, что отметило бы ее уход. Что напоминало бы о ней. – Я нервно рассмеялась. – Думаю, во мне говорит ренольтская кровь. В Ренольте надгробный камень – что-то вроде трофея добродетели. Чем он больше, тем лучше. – Я барабанила пальцами по краю чашки. – Она заслуживает памятника. Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Понимаю. – Ксан долго смотрел на меня, а затем поднялся на ноги. – Ты не против немного пройтись?





* * *


Мы прошли мимо канала, направляясь в лес. Местность была скалистой, и наша тропа резко поднималась в гору, почти неразличимая в низком и густом тумане. Ксан уверенно двигался вперед и с легкостью прокладывал себе дорогу сквозь заросли вечнозеленых деревьев, которые теперь были коричневыми. Взглянув на них, он прервал тишину.

– Знаешь, если бы не все это, – он взмахнул рукой, указывая на стволы-скелеты, – я бы, честно говоря, хотел, чтобы стена пала.

– Желаешь оставить Аклев без защиты? Чтобы любой мог сюда войти, когда ему заблагорассудится?

– Да, – ответил он. – Только представь, как сильно изменился бы Аклев, если бы стены не было. Подумай, сколько мы из-за этого упускаем: мы ничего не знаем о других видах искусства, новой мысли и новых веяниях…

– И об опасностях, – заметила я. – Стена – это в том числе и защита.

– Однако же самая большая угроза, которой когда-либо подвергался этот город, таилась внутри, а не снаружи.

– Все улажено? – осмелилась спросить я. – Дедрика арестовали?

– Почти вся стража отбыла с королем на охоту, но мне удалось нанять – считай, подкупить – нескольких человек из тех, что остались. Когда они за ним явились, он по-прежнему находился в святилище, как ты и предполагала. Твое заклинание сработало на славу: они смогли вытащить его наружу лишь тогда, когда надели на него цепи. Сейчас он в темнице. Завтра я его допрошу. Если у меня все получится, до следующего Дня Истца он не протянет. Ух ты, смотри туда!

Я споткнулась об узловатый корень, но Ксан успел подхватить меня под руку. Он увидел новую пропитавшуюся кровью повязку на моей ладони.

– Накладываешь заклинания без меня? – спросил он.

– Хочешь, чтобы я этого не делала?

– Я не настолько глуп, чтобы говорить тебе, что делать и чего не делать.

– Это для Натаниэля и Эллы, – сказала я. – Но это было не совсем заклинание. Скорее… молитва. Чтобы они обрели покой теперь, когда Кейт в объятиях Эмпиреи.

Он одобрительно кивнул.

– Пусть обретут мир, даже если мы этого сделать не можем. Я никогда себя не прощу. За то, что решил последовать за королем, хотя чувствовал, что это неправильно.

– Моя доля вины в этом тоже есть. Я слишком поздно обо всем догадалась, – со вздохом призналась я. – И сама проводила ее почти до самой двери Дедрика.

Мы остановились на крутом склоне холма, возле проема, похожего на вход в пещеру. Нагнувшись, он произнес.

– Мы на месте. Иди за мной.

Оказалось, что это вовсе не пещера, а короткий, неглубокий проход, который вскоре расширился и привел к лугу под открытым небом, защищенному со всех сторон скалами. Я вошла в освещенный луной круг. У моих ног клубился туман. Куда бы я ни свернула, всюду в блуждающих вихрях тумана я натыкалась на надгробия. Здесь не было ни огороженных участков, ни помпезных памятников: немного камня, гниющих досок и несколько грубо высеченных статуй. Большая же часть могил напоминала холмики, опознавательные знаки которых давно пали жертвой времени. Но в отличие от ренольтских кладбищ, где духи слоняются среди роскошно-хвастливых могил, здесь было тихо – никаких звуков, никаких разбуженных душ.

– Здесь никто не похоронен, – сказала я, снова и снова озираясь по сторонам. Нет душ – значит, нет и тел. Это место было создано для живых, а не для того, чтобы служить прибежищем мертвым.