Лев Яшин. Вратарь моей мечты

– Итак, на последних минутах «Динамо» упускает победу в принципиальнейшем матче, – сокрушался в микрофон Синявский. – Да-а… вот так неудачно прошел дебют молодого вратаря Льва Яшина. Ну что же, все победы у молодого поколения еще впереди. Только что прозвучал финальный свисток судьи, известивший об окончании игры. На этом мы завершаем репортаж о матче «Спартак» – «Динамо», который закончился вничью со счетом один – один. Вел репортаж Вадим Синявский.

Диктор выключил микрофон. Затем, разлив в два стакана остатки кофе, спрятал термос в портфель.

Подав один стакан Озерову, сказал:

– Что ж, Николай Николаевич, искренне надеюсь на то, что ваш дебют у микрофона пройдет гораздо успешнее.

Приняв стакан, Озеров проглотил вставший в горле ком. Он только что видел провальное начало карьеры молодого вратаря и очень не хотел повторить его опыт…





* * *


В этот вечер Леве не хотелось возвращаться домой. После матча партнеры по команде общались с ним довольно сухо; некоторые вообще перестали замечать, будто он стал пустым местом. Только Володька Шабров подошел, приобнял и сказал несколько ободряющих слов. Дескать, не расстраивайся – всяко в игре бывает…

Понурив голову, вратарь переоделся и потихоньку покинул раздевалку, даже не сполоснувшись в душе.

Он решил не пользоваться транспортом, а пройтись пешком. Не хотелось быть рядом с людьми – казалось, что все знают о его провале и посмеиваются вслед.

Однако побыть в одиночестве не получилось – на выходе из спорткомплекса его нагнал друг Вовка.

– Чего голову повесил? – бодрым голосом спросил он.

– Будто не знаешь, – буркнул в ответ голкипер.

– Знаю. Но не одобряю…

Вначале они добрели до Верхней Масловки, затем вышли по ней на Сущевский Вал. Шабров намеренно уводил разговор от футбола, чтобы товарищ отвлекся и забыл о неудаче. Лев неохотно поддерживал разговор, но чуть позже слегка оттаял.

– …И долго ты стоял у станка в Ульяновске? – интересовался Владимир юностью друга.

– Долго. В сорок четвертом, когда война стала откатываться на запад, «пятисотый» завод вернули в Москву. Наша семья снова поселилась на Миллионной, воссоединившись с многочисленными родственниками.

– И ты продолжил работать на заводе?

– Конечно – до победного салюта еще оставалось немало времени. Не бездельничать же, гоняя мяч во дворе. Завод обустроился на старом месте и заработал в прежнем режиме. Вот только сменный график стал посложнее.

– Это почему же? Война-то к концу подходила.

– Вставать приходилось минут на сорок раньше, ведь под Ульяновском жилые бараки находились всего в сотне метров от заводских корпусов, а тут от Сокольников до Тушино дорога занимала куда больше времени. Ну и с работы люди возвращались по этой же причине затемно.

– Так и встретил победу у станка?

– Так и встретил, – кивнул Яшин. – А в сорок пятом даже медаль получил.

– Да ну! Какую?

– «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов».

– Вот это здорово!..

Так за разговорами парни дошли до парка Сокольники, где присели на пустовавшей лавочке. Лева снова достал сигареты, закурил.

– Ну а что было потом? – не унимался Шабров.

– Да вроде как все получалось и складывалось безоблачно, – улыбнулся вратарь. – Время летело незаметно: работа, учеба, футбол, хоккей… Всюду дело клеилось, одолел семилетку. В неполные восемнадцать уже был и слесарем, и строгальщиком, и шлифовальщиком; имел рабочий стаж… Но однажды что-то во мне надломилось – я поругался с родней и ушел из дома.

– Совсем?

– Да. Наверное, накопилась усталость. Эхо войны, иначе говоря. Вроде никогда не слыл человеком с тяжелым или вздорным нравом. А тут ходил какой-то весь издерганный, нервный. Всё меня на работе и дома стало раздражать; мог вспыхнуть по любому поводу, по любому пустяку. После одной такой вспышки собрал я свои вещички, хлопнул дверью и ушел из дому. Ходить на завод тоже перестал.

Подумав, Володька рассудительно сказал:

– Знаешь, Лев, я не вижу в этом поступке чего-то странного и удивительного.

– Не видишь? – удивленно посмотрел на него Яшин. – А многие не понимают. И осуждают.

– Многие… Полагаю никто из этих многих в тринадцатилетнем возрасте не стоял по шестнадцать часов у станка. Никто не пахал по две смены подряд в холодном насквозь продуваемом цеху. Никто из них не голодал и не спал по четыре часа в сутки.

– Ты так считаешь?


– Да, Лева. И, хорошо тебя зная, думаю, что ты просто впервые за свою юность захотел что-то решить сам. В войну твое мнение никого не интересовало. В послевоенные годы опять завод, но уже в Москве; с теми же мастерами, с тем же начальством, с тем же жестким производственным планом. Даже на футбольном поле место для тебя выбрал тренер, а не ты сам. Вот и поступил по-своему, сочтя себя вполне повзрослевшим мужчиной…





* * *


Когда Москву накрыли сумерки, друзья попрощались и отправились по домам. Володьке пришлось возвращаться в обратную сторону, так как в сорок третьем году его семья переехала в район Сокола. А Яшин направился на Миллионную.

Общение с другом отвлекло от тяжких раздумий, но, оставшись наедине со своим мыслями, он вновь погрузился в воспоминания о последнем матче. Вновь корил себя и распекал за нелепую ошибку…

Так и вошел в родной двор с котомкой на плече, вздыхая и пряча печальный взгляд.

Мужики, как всегда, сидели за самодельным деревянным столом и стучали костяшками домино. Пацаны под светом двух уличных фонарей гоняли мяч. Михаил Галунов – соседский парень, ровесник и друг детства Левы – чинил у входа в подъезд старенький велосипед.

Завидев плетущегося домой Леву, мальчишки прервали игру. Но обычного радушного приема и вопросов о большом футболе не последовало. Вместо этого они начали смеяться, показывать на неудачливого вратаря пальцами и свистеть.

– Эй, беспризорники, сейчас рты позашиваю! – цыкнул на них Галунов. Поднявшись и вытерев ладони о рабочую куртку, подошел к Яшину, пожал руку. И ободряющим тоном сказал: – Ничего, Лев, не расстраивайся. С кем не бывает?

Кивнув, тот пошел дальше…

За доминошным столом тоже перестали стучать костяшки.

– Чего не здороваешься, чемпион? – крикнул кто-то из мужиков.

– Так держать! – показал большой палец другой.

Остальные взорвались смехом.





* * *


Зайдя в ту часть квартиры, которую занимала семья Яшиных, Лева бросил котомку в угол, снял и повесил на крючок легкую хлопчатобумажную куртку.

За столом в общей комнате сидел младший брат Борис и уплетал недавно испеченные Александрой Петровной пироги. Рядом восседал отец – Иван Петрович и, размеренно работая ложкой, ел борщ.

Лева осторожно глянул на репродуктор. Тот был выключен.

– Налей ему горяченького, – сказал супруге отец.

Старший сын присел за стол. Мачеха поставила перед ним тарелку и заметила:

– Хоть бы умылся сперва.

– Спасибо, я не голодный, – пробурчал Лева.

Но ложку тем не менее взял. Повертев ее в руке, хлебнул один раз, второй. Потом исподлобья посмотрел на отца.

Заметив побитое состояние сына, тот отодвинул почти пустую тарелку и кивнул маленькому Борьке:

– Ну-ка, мелочь, кыш отсюда!

– Мам, ну чего он… – затянул тот плаксивым голоском.

Но мама не успела заступиться за ребенка.

– И ты тоже, – поступила команда.

– Пойдем, сынок, – подхватила она Борьку. – Пусть взрослые поговорят.

Александра Петровна увела сына в другую комнату; в дверях она обернулась и одарила Леву неодобрительным взглядом: дескать, что бы ни случилось – нужно держать себя в руках.

Отец встал, подошел к буфету, открыл дверку левого шкафчика и достал из его недр початую бутылку водки с двумя гранеными стопками. Вернувшись, одну поставил себе, другую – перед старшим сыном.

– Я не буду, – накрыл Лев стопку ладонью.

Иван Петрович не настаивал. Налив себе, он снова сел за стол и спросил:

– Неприятности в клубе?