Лишь любовь разобьет тебе сердце

Папа раньше пытался обратить маму в свою веру и заставить ее полюбить море. Всей семьей мы ездили в путешествия ради отдыха у моря: то на побережье Японии, то на Гавайи, то в штат Мэн, да и Калифорнию всю объехали. На самом деле мы и живем не так уж далеко от моря. Но не ездили туда уже много лет.

В последний раз я видела море в двенадцать лет. Сейчас мне семнадцать. Пять лет – продолжительный срок. Но море не так-то просто забыть. Я до сих пор помню его запах. Помню, что оно везде. Невозможно никуда от него деться. А еще я помню, что оно прибывает и убывает, прибывает и убывает, несмотря ни на что.

Но главное, что я запомнила, вот что. Океан глубок, темен и опасен. Он может петь тебе нежные колыбельные, чтобы заманить и утешить, но я-то знаю, каков он на самом деле. Вода бьет меня о песок, вертит меня, как носок в стиральной машине, перекатывает со спины на живот и обратно…

Я человек пустыни, как и мама. Теперь папе никогда нас не переубедить. В особенности после того, что случилось. Но даже до этого мне больше по душе были песок и солнце пустыни, сухой воздух, бесконечное небо и сногсшибательные краски. Удивительно, что многие считают пустыню мертвой. Бесцветной. Попросите ребенка нарисовать пустыню, и он нарисует только один песок. Но нигде вы не найдете цветов ярче, чем в пустыне. Розовые бугенвиллеи и желтые цветы кактусов на фоне голубого-голубого неба.

В жилах папы бежит морская вода. А маму заполняют лучи пустынного солнца. Как и меня. Теперь мы навеки со всех сторон окружены сушей. Добровольное тюремное заключение.

– Мне нужна гитара, – объявляет Коджи безо всяких предисловий.

Я закатываю глаза. У него только в прошлом месяце был день рождения, и ему подарили приставку Xbox, но теперь ему, конечно, приспичило заиметь еще и гитару.

– Правда? – говорит мама. – С каких это пор ты играешь на гитаре?

Меня охватывает беспокойство. В нашей семье музыкальным талантом отличалась только Мика. Я ходила на все ее фортепианные выступления. Мне нравилось переживать за нее и в конце аплодировать стоя. Что она сказала бы насчет желания Коджи заняться музыкой? Коджи откусывает кусочек лосося.

– Ну, пока я не играю. Но научусь. Мне помогает Иван. И… – тут лицо Коджи расплывается в улыбке, – у меня недурно выходит.

– В нашей семье все имеют склонность к музыке, – негромко и с нежностью произносит мама, с печальной улыбкой опуская взор.

Мое беспокойство расправляет крылья и обнимает меня за плечи: я так боюсь, что кто-нибудь упомянет Мику. Как можно говорить о музыке и не упомянуть ее?

А мне не хочется говорить о сестре. Не могу я говорить о том, что она покинула нас, если для меня она жива. Родители не знают, что я до сих пор вижу ее, но чувствуют, что я не люблю о ней говорить. Психотерапевты советовали им не мешать мне переживать потерю по-своему. Поэтому в этом, как и во многом другом, мама с папой поддерживают меня.

Интересно, помнит ли Коджи, что Мика играла на фортепиано. Должен помнить, должен. Как он мог такое забыть? А что если он был тогда слишком маленьким? Что если он все в себе заблокировал? А может, это вообще не имеет значения: фортепиано и гитара – далеко не одно и то же. И все же я чувствую, что каким-то образом Коджи предает память о сестре. Что мы все предаем память о ней.

– Знаешь, я когда-то играл на гитаре. Могу показать тебе пару аккордов, – говорит папа.

Он не говорит, что играет еще и на фортепиано. Это он учил и меня, и Мику, но ей понравилось гораздо больше, и она не остановилась, пока не стала играть лучше папы и ей понадобились занятия с профессионалом.

Я злюсь, что он об этом не говорит ни слова, и это несправедливо по отношению к отцу, ведь я понимаю, что он поступает так исключительно ради меня. Мама улыбается, и я не могу понять, сияет ли улыбка у нее внутри или она скрывает боль, как я.

– Это правда. На нашем первом свидании папа сыграл мне на гитаре.

Потом мама начинает смеяться, и я чувствую, что смеется она по-настоящему.

– И это было просто ужасно.

Папа, приложив ладонь к груди, притворяется обиженным:

– Я плохо играл! Тогда почему же ты меня поцеловала?

– Потому что ты был красивый, – говорит мама, наклоняется к нему и целует его в щеку.

– Был? Почему в прошедшем времени?

Проведя ладонью по темным волосам отца, мама снова целует его.

– Ну, перестань набиваться на комплименты. Ты и сейчас очень даже ничего.

Коджи издает громкий стон.

– Голубки, – говорит он и прикрывает рукой глаза, как всегда, когда родители у нас на глазах проявляют друг к другу нежность.

Наших родителей связывает любовь настолько пылкая, что даже смерть Мики не погасила ее. Если трагедия и изменила что-то, то это лишь укрепило убежденность мамы и папы в том, что нужно еще сильнее любить и друг друга, и нас с Коджи. Я понимаю, что мне повезло, что родители так влюблены друг в друга, но иногда кажется, что они находятся в непроницаемом стеклянном пузыре, где, кроме них двоих, нет места никому. Я со стороны вижу их радость, проявляемую друг к другу теплоту, но не чувствую этого из-за того, что не могу проникнуть внутрь.

– И все-таки, – говорю я вслух, – откуда такой внезапный интерес к гитаре, Коджи?

– Очевидно, мне суждено стать рок-звездой, – отвечает брат.

Чувствуется, что он бодрится, но убежденности в его словах нет, и я чувствую, что в этом и моя вина. В том, что я не поддержала брата. В том, что я не та старшая сестра, которую он заслуживает. В том, что я не похожа на Мику.

– А как мы можем быть уверены, что ты на самом деле занимаешься? – спрашивает мама.

Не знаю, зачем она притворяется, что Коджи не получит гитару: разумеется, он ее получит. С тех пор как не стало Мики, родители дарят нам все, о чем мы только ни попросим. Я получила красный джип, о котором мечтала, Коджи покупают компьютерные игры, стоит ему только о них заикнуться. Получит он и гитару. Как будто бы все эти вещи заменят нам ушедшую сестру. А может быть, они поступают так из жалости, что когда-то в чем-то отказывали Мике, что не дарили ей все, о чем она просила?

– Клянусь, я буду заниматься, – говорит Коджи. – Поверьте мне.

– Посмотрим, – отвечает мама.

– Здорово! – кричит Коджи, победно вскинув сжатую в кулак руку. – Да, и, кстати, я хочу электрогитару.


– Давай для начала купим акустическую, – говорит папа. – А к Рождеству, возможно, заменим ее на электрическую. Кстати, – продолжает он, и его голос становится торжественнее и радостнее, а это всегда признак какого-то «важного заявления», – я тут подумал, почему бы на Рождество нам всем не съездить в Японию? Как вы думаете? Заедем к бабушке.

Рис комом встает в горле. Не могу поверить, что отец вскользь за ужином предлагает подобное. Мама залпом допивает белое вино.

– Бабушка сама приедет к нам, – отвечает она, не поднимая глаз на мужа.

– Я хочу, чтобы они знали и любили Японию, – едва ли не с мольбой в голосе говорит папа. – Подумайте над моим предложением. Самое время. Вам не кажется?

Время это никогда не наступит. Мама вздыхает, и этот долгий хрипловатый вздох болью отдается у меня в горле. Ей тоже не хочется ехать в Японию без Мики.

– Давай обсудим это позже, – говорит она и наливает себе еще бокал вина. И даже это, по-моему, слишком большая уступка с ее стороны. Ибо подобные инициативы обсуждению не подлежат в принципе.

– Рейко! – обращается ко мне папа и, протянув руку, сжимает мою ладонь в своей. – Ты как к этому относишься?

– Кен! – говорит мама предостерегающим тоном.

Я не могу об этом говорить. Отбросив стул, я встаю и бросаю палочки для еды на стол. Коджи удивленно смотрит на меня.

– Мне что-то нехорошо, – поясняю я. – Так что прошу прощения.

Взбежав наверх, влетаю в свою комнату и бросаюсь на постель. Меня трясет. В дверь стучат.

– Рейко? – слышу я голос мамы из-за двери. – Что с тобой?

– Ничего, – отвечаю я. – Просто полежу минутку и потом к вам вернусь.

Мама не сразу отходит от двери.

– Ладно, – говорит она. – Если тебе что-то нужно, я внизу.

Но мама при всем желании не может предоставить то, что мне нужно. Она не может вернуть к жизни Мику, не может заставить меня ее забыть. Она не может ничего переделать. Не может переделать меня.

Позже Мика забирается ко мне на кровать и садится рядом.

– Я не могу поехать в Японию, – говорит она.

– Я знаю, – отвечаю я. – Знаю.

И это значит, что я сама не могу поехать. Как можно оставить здесь сестру?

– Вы все занимаетесь чем-то без меня, – говорит она. Ее глаза огромны. – А что если он лучше меня? Я имею в виду Коджи. Вдруг ему лучше будет даваться музыка и все обо мне забудут? Он будет играть концерты, как раньше играла я.

Я глажу ее по волосам.

– Мика, ничего подобного не будет. Никто тебя никогда не позабудет.

– Тогда почему обо мне никто не говорит?

Я набираю в легкие побольше воздуха:

– Мама и папа говорят о тебе. А я… Мне кажется, я не могу говорить о тебе, раз мы с тобой до сих пор разговариваем. Понимаешь?

Я не рассказываю ей о глубоко засевшем во мне страхе. Боюсь, что, если заговорю о ней в прошедшем времени, она исчезнет и я больше никогда ее не увижу. Такое объяснение представляется мне лучшим. Она кивает, как будто понимая меня.

– Я здесь, рядом с тобой. Здесь и сейчас, – говорю я.

– Не хочу, чтобы ты уезжала. – Ее голос дрожит. – Никогда. Ни в Японию, вообще никуда. Я хочу, чтобы ты всегда была рядом.

– Но Мика… Я…

– Прошу тебя. Пожалуйста, останься со мной.

Я не могу ей отказать. Никогда не смогу сказать «нет». Поэтому и остаюсь. Остаюсь, и мы с моей сестрой играем в шахматы. И я поддаюсь ей. Она выигрывает. Так уж повелось.





Глава 8

Весна