Меня зовут Космо

Я чувствую, насколько серьёзны его слова. Оставайся. Оставайся с ними. Оставайся с ними, даже если я не останусь.

Машина выезжает со двора в туманном утреннем свете. Она проезжает мимо беличьих кустов и вороньих деревьев, поднимает пыль и плюётся выхлопными газами. А я всё обдумываю слово «оставайся». У меня разве не должно быть выбора в таких делах?

Из всех команд в моей жизни я ослушался очень немногих. Когда я был ещё совсем маленьким, я твёрдо решил стать хорошим псом во всех смыслах слова. Но ещё я обещал защищать Макса с собачьим упрямством до конца жизни. Одно же важнее другого, верно? Так что я бросаюсь вперёд. Сначала бегу трусцой, потом со всех ног, несмотря на боль. Я бегу за машиной, которая превращается в точку на горизонте.

Я бегу так быстро, как могу, пока не заканчиваются силы.





28




Лебеди — ужасные птицы. Они не сидят на деревьях и не дают гоняться за собой на пикниках. До меня доходили слухи, что они кусаются, что охотятся на собак всех пород возле прудов. Но одно я точно знаю: лебеди живут парами всю жизнь — и пингвины тоже. На канале «Дискавери» про это рассказывали очень подробно. Я тогда не совсем понимал всей важности того, что узнал: когда одна связь разрывается, с ней разрушается и всё остальное.

Я ещё долго прислушивался, надеясь услышать мотор папиной машины, но он так и не вернулся. Следующие три ночи я ждал. У окна есть особое место, где я просовываю нос сквозь жалюзи. Я жду света его фар в темноте, механического «вру-у-ум», с которым он останавливается во дворе. Я представляю, как торжествующе лаю, а потом бегу к нему по газону и тут же переворачиваюсь на спину. «Погладь мне живот, — скажу я ему, — и всё будет хорошо».

Макс, конечно, всё отрицает, но, по-моему, он тоже мечтает о чём-то похожем. У него такое выразительное лицо; иногда я по нему сразу всё вижу. Он моет посуду, вдруг поднимает голову и внимательно смотрит, словно я, когда выслеживаю пчелу во дворе. А потом моргает, трясёт головой и снова намыливает губку.

Он может говорить со мной о чём угодно, и я послушаю. Вместо этого мы смотрим вместе телевизор, а всё вокруг пронизано печалью. Она видна в покачивающейся траве и слышна в шёпоте деревьев, она в облаках, собирающихся кучами, в хлопьях, которые мы едим, и в воздухе, которым дышим. Я до сих пор репетирую наш номер, до сих пор надеюсь, что Макс передумает, — что мы выйдем на сцену и покажем всем наши безупречные движения. Потому что я жду этого каждое мгновение. Телефонного звонка. Стука в дверь комнаты Макса. Какого-то сигнала, который скажет, что я ухожу, а Макс остаётся, что нас разлучают.

На четвёртую ночь мне снится, как Мама и Папа танцуют. Они в кухне, босиком, как раньше, когда я был маленьким. Мама одета в синее. Папа поднимает руку, примерно как меня научили делать передней лапой, и кружит её. Они улыбаются друг другу. И на этом сон заканчивается. Я хочу увидеть, что было дальше.

По крайней мере дважды в день я слышу, как Мама разговаривает по телефону.

— Не уверена, продаём ли мы дом, — говорит она как-то вечером, прижав рот к пластиковой трубке. — Нет, ещё нет… ну, мы это обсуждали. Юристы? Не знаю. Просто не знаю.

Хуже того: Мама захватила в плен Мистера Хрюка, которого я спрятал под кроватью Макса. «А, вот ты где», — говорит она ему. Я громко лаю, когда его бесцеремонно бросают в стиральную машину. Он кружится. Моя голова кружится вместе с ним. А потом он невыносимо пахнет чистотой. Знаю, Мама думает, что оказывает мне услугу.

Но поздней ночью я облизываю Мистера Хрюка, пока у меня язык не немеет, отчаянно стараясь, чтобы вернулся его прежний насыщенный запах. Что-то в этом хаосе должно остаться прежним. Можете даже сказать, что я стал одержим. Я навостряю уши и прикрываю глаза. Я кладу его на пол гостиной и снова и снова на него прыгаю. Визг в его животе превращается в тихое бормотание. Я рад, что все спят и не видят этого, потому что я отчаянно стараюсь быть сильным. Когда я наконец-то засыпаю, у меня появляется очень странная мысль: словно бордер-колли стоит здесь, надо мной, оскалив зубы.

После отъезда Папы домашних дел становится больше. Дядя Реджи помогает, как может. И я тоже: после ужина я отмываю тарелки языком, а когда подрастает трава, я обкусываю её зубами, но слишком много проглатываю, в конце концов меня тошнит, и я оставляю на ковре в гостиной ярко-зелёную горку. Которую, конечно же, помогаю убрать. Я раз за разом повторяю: «У нас всё хорошо. У нас всё хорошо». Интересно, я делаю то же самое, что и люди? Потому что ни у кого из нас ничего не хорошо.

На следующей неделе наступает самая жара. Макс бросает кубики льда мне в миску и проводит с Эммалиной больше времени, чем обычно. Они играют на качелях на заднем дворе, хотя Макс и говорит, что слишком взрослый для качелей. Они плавают в общественном бассейне и возвращаются с солнечными ожогами. Когда жара становится совсем убийственной, они закрываются в комнате Эммалины. Я вижу её плюшевые игрушки, разбросанные по всему полу. Игрушки Эммалины трогать нельзя, это я усвоил уже давно. Но я всё равно подталкиваю их носом, чтобы они сидели в ряд, как раньше, чтобы хоть как-то восстановить ощущение порядка в доме.

— Космо, — позже говорит Эммалина. — Ты обслюнявил всех моих зверей.

«Я старался, Эммалина». Я очень рад.

Уголком глаза я замечаю, что у неё есть плюшевая свинья. Может быть, мне принести Мистера Хрюка поиграть? Ему редко удаётся встретиться с сородичами.

Эммалина смотрит на свои сандалии с динозаврами, потом поворачивается к Максу.

— Думаешь, когда мы вырастем, мы всегда будем грустными?

Макс поднимает плюшевую лошадь на дыбы и вдруг громко ржёт.

— Не думаю, что все взрослые такие.

— Моя подружка Сара говорит, что Папа никогда не вернётся.

— Скажи Саре, что она злюка.

Они замолкают. Лошадь движется вперёд.

— Папа Сары не вернулся, — говорит Эммалина. Макс не отвечает. — Папа будет снова жить с нами?

— Не знаю, Эм.

Эммалина сосредоточенно думает, хмуря лоб. Потом Макс уходит на кухню, чтобы приготовить что-нибудь перекусить — судя по запаху, картофельные чипсы. Я чувствую сопротивление, когда Эммалина проводит пальцами по моему меху, её руки липкие от сиропа.

— Космо, — тихо говорит она. — Ты же меня любишь, да? И не перестанешь никогда?

Я когда-то думал, что кино — это точное отображение реальной жизни. Хорошие ребята побеждают плохих. Войны заканчиваются. Люди расстаются, как Дэнни и Сэнди, а потом снова сходятся. Но я начинаю понимать, что мы просто стараемся жить настолько хорошо, насколько получается.

Тем вечером в комнате Эммалины мы листаем комикс «Кальвин и Хоббс», сложную историю о мальчике и его ручном тигре. Когда мы доходим до сцены, в которой Кальвин говорит о рае, я замечаю, что его представления отличаются от моих. Я думаю, что загробная жизнь — это яркое, бесконечное небо. Я верю, что души остаются вместе: люди и собаки, люди и тигры, и так было всегда.

— Это грустная история, — тихо говорит Эммалина. — Мне больше понравилось, когда они ели сэндвичи с тунцом.

— И притворялись, что летают в космос, — соглашается Макс и укладывает её спать.


Я бы тоже помог её накрыть, если бы у меня были большие пальцы.

— Расскажи мне ещё историю, — просит Эммалина Макса.

— Хочешь, чтобы я почитал «Гарольда»?

Она крутит головой.

— Придумай что-нибудь своё.

Макс говорит:

— Я не знаю, умею ли…

— Попробуй, — говорит Эммалина, подтягивая одеяло под подбородок. — Пожалуйста.

— М-м-м… Ладно. Давай посмотрим… Жил-был пёс по имени Космо.

Я приподнимаю голову и шевелю ушами.

— Как наш Космо? — спрашивает Эммалина.

Макс кивает.

— Ага, только он… спасает район. А на спине у него ездит белка. Они вместе борются с преступниками.

Так, вот это уже совсем неожиданно.

— Они бегают по лесу, — продолжает Макс, размахивая руками, — и разгоняют всех монстров.

— И всё? — спрашивает Эммалина.

— А что, ещё надо?

— Да! Космо должен спасти весь мир.

— Мне кажется, он раньше проголодается.

Эммалина улыбается.

— У белки есть арахисовое масло.

Они смеются, хотя у меня тоже есть предложение, как улучшить историю: избавиться от белки, а вот арахисовое масло оставить. Макс целует Эммалину в лоб, прощается и идёт включать свет на крыльце. Он говорит нам, что это для Папы, на случай, если Папа вернётся домой.

Я ненадолго остаюсь в комнате, опершись на кровать. Эммалина смотрит на меня в почти полной темноте.

— Я скажу тебе секрет, — очень серьёзно говорит она, как всегда, поднимая моё ухо. — Я всё равно хочу, чтобы ты танцевал.





29




Если бы у меня был гнущийся язык, которым можно говорить человеческие слова, я бы посмотрел на Эммалину и ответил: «Я тоже хочу танцевать». Мама и Папа в любой день могут нас разлучить. Так почему бы нам не попробовать выиграть соревнования, как мы планировали? Возможно, у нас ещё есть шанс. Возможно.

— Хочешь прокатиться? — спрашивает на следующий день Макс.

В его голосе нет знакомой лёгкости. Он цепляет поводок к моему ошейнику, и я чихаю на жарком воздухе.

На дворе середина лета — в такую погоду тёмный асфальт обжигает лапы. Я очень хочу вернуться в февраль, когда снег так красиво падал с неба. Практически единственное, что радует, — фруктовый лёд на палочке. У Макса появилась привычка — весьма приятная — делиться им со мной. Когда это видит Мама, она говорит: «Ты не можешь даже представить, где побывал язык Космо». А я всегда могу. Он слизывал желе с кухонного пола, а ещё через несколько минут отчищал мои задние лапы. Не вижу никаких проблем.

Мама и Макс часто спорят.

— У собак рот чище, чем у людей, — говорит он.

— Это опровергнуто наукой, — отвечает она.

Ситуация патовая.

Мы вчетвером медленно едем по дальним улицам и добираемся до продуктового магазина. Макс привязывает мой поводок к перилам и ждёт рядом со мной на тротуаре, попивая лимонад из картонной коробки. Он придвигает миску с водой поближе ко мне. Разлетаются брызги.