Мистическое кольцо символистов

Он подхватил меня под руку и вывел из комнаты отдыха.

Когда мы вышли на улицу, Карлинский вынул из кармана благородного вида часы на ремне жженой кожи, пристроил на запястье и с благодарностью взглянул на меня.

– Спасибо, родная. Без тебя не получилось бы выкупить, а этими часами я очень дорожу.

– Всегда пожалуйста, – буркнула я.

Он снова посмотрел на меня, теперь уже ледяным взглядом, и сухо обмолвился:

– Пойдем в машину, надо поговорить.

Закурив, Карлинский увлек меня к двухместному «БМВ», на ходу приступив с допросу.

– Почему не сопротивлялась, когда я тебя толкнул?

Я даже оторопела. Не доходя пару метров до авто, остановилась под фонарем и во все глаза уставилась на него.

– А как я могла вам сопротивляться? – едва не плача, прошептала я. – Вы же сильнее, и вы мужчина.

Дядя остановился и, сдернув с моего плеча сумочку, раскрыл и принялся в ней рыться. Я хотела, было, возмутиться, но не посмела.

Между тем Карлинский вытащил железную расческу с длинной ручкой-хвостиком, «паркер» с золотым пером и маникюрный набор. Все свои находки он сунул мне под нос и процедил сквозь зубы:

– Родная, ты вооружена так, что можешь уложить как минимум пятерых нападающих. Запомни, перо твоей ручки – оружие страшной убойной силы. Места поражения – сонная артерия, глаза, яремная вена. То же самое касается стальной расчески и пилки для ногтей, не говоря уже о маникюрных ножницах. Здесь спектр применения гораздо шире, но сейчас не об этом. Вопрос номер два: я принес тебя в людное место, где ты имела возможность позвать на помощь, уличив меня во лжи. Вместо этого ты приняла мою игру и даже начала мне подыгрывать, давая пояснения про вымышленного мужа. И это после того, как я умышленно причинил тебе вред, ударил тебя, испортил твои вещи, манипулировал и угрожал. Зачем ты это сделала?

– Но вы же мой дядя! Вы же родной!

– Ты в этом уверена?

– Так Лада сказала.

– А Ладе сказал я. А может, я всех обманул? Может, я злодей-самозванец и преследую свои грязные цели? Что ты вообще обо мне знаешь?

Глотая слезы, я зашептала:

– Знаю, что вы – Борис Георгиевич Карлинский, врач-психиатр, преподаете в институте, которым руководит Ладин Игорь. И вроде бы брат моей матери, хотя я уже ни в чем не уверена.

– Вот это правильно, никогда ни в чем нельзя быть уверенной, – неожиданно развеселился он. – Всегда и все подвергай сомнению. Я только что провел тест на виктимность, и Софья Михайловна Кораблина получила сто баллов из ста. Ты, душа моя, идеальная жертва. У тебя на лбу большими красными буквами написано: «Я овца. Ищу своего волка». Хочешь, скажу, почему у тебя нет наличности? Ты отдала деньги цыганке.

– Не цыганке, а приличной девушке на билет до дома, ее обокрали в поезде, и ей никак не вернуться в родной Иркутск.

– Вот я и говорю – преступники вычисляют тебя за версту, и ты представляешь для них ну очень лакомый кусок.

– И что мне делать?

Карлинский пожал плечами и безразлично обронил:

– Можешь жить как жила. Лада Валерьевна всю жизнь будет водить тебя за ручку, контролируя каждый твой шаг. Называть бедненькой больной девочкой и гладить по головке. При хорошем раскладе доктор Белоцерковская уменьшит чувство вины и подкорректирует психику, загнав твои комплексы глубоко в подсознание. Но все равно ты, Соня Кораблина, будешь жить калекой. Мне, как родственнику, такой расклад не нравится. Поэтому Белоцерковскую я на пушечный выстрел больше к тебе не подпущу.

– Зря вы Ладу обидели. Она мне как сестра, а вы ей гадостей наговорили.

– Да пойми ты, Белоцерковская тебе только мешает. Она – как костыль. Ее беззубая овечья метода культивирует в тебе жертву. На определенном этапе Лада тебе помогла, спасибо ей большое, но дальше от нее проку не будет – один только вред. Я должен научить тебя верить в свои силы, рассчитывать только на себя и уметь вычислять сильные и слабые стороны тех, кто может причинить тебе зло. Видеть этих людей издалека и уметь давать им отпор.

Он перестал сверлить меня глазами и, улыбнувшись, сел за руль, указав на соседнее кресло.

– Прошу, мадемуазель, садитесь и поехали! Вас ждут апартаменты в самом сердце столицы.

– Это все, конечно, очень хорошо, про сильные и слабые стороны и про умение давать отпор, – начала заводиться я. – Но вы, Борис Георгиевич, ведь тоже повели себя как жулик! Деньги-то вы у Натальиного друга взяли! Взяли, и использовали на свои нужды, чтобы выкупить проигранные часы!

Нимало не смутившись, Карлинский парировал:

– Ничего не поделаешь, родная, за все в этой жизни приходится платить. И за походы в казино тоже. Тем более что это я избавил Натальиного друга, как ты изволишь называть депутата Родимова, от пагубной игровой зависимости. Теперь Кирилл Григорьевич только зритель. А раз Кирилл Григорьевич не несет расходов на игру, пусть оплачивает расходы того, кто помог ему побороть нездоровое пристрастие. Господин Родимов теперь еще долго будет ощущать себя благодетелем, а это благотворно сказывается на самооценке, особенно депутатской.

– А ваша собственная игромания вас не смущает?

– Абсолютно нет. Игра – всего лишь выход эмоциональной усталости.

– Вы проигрываете большие деньги. И даже вещи, и это особенно позорно.

Карлинский словно ждал этих слов. Он ткнул в меня пальцем, сверкнул глазами и обличительно проговорил:

– Вот! Вот оно, пагубное влияние доктора Белоцерковской! Скажи мне, Софья, что такое позор?

Я уже хотела было рассказать, какое значение я вкладываю в это понятие, но потом поняла, что вопрос чисто риторический, ибо доктор Карлинский тут же продолжил:


– Правильно, это боязнь навлечь на себя презрение окружающих. Тебе, душа моя, важно, что о тебе подумают другие. А это вообще не должно тебя волновать. Как не волнует меня. Я хорошо зарабатываю, у меня нет проблем с деньгами, и, поверь, сегодняшний эпизод с часами – это лишь частный случай, досадное недоразумение, не более того. Я ходил, хожу и буду ходить в подпольные катраны, и мне плевать, что думают об этом окружающие. Для меня это наиболее приемлемый вид эмоциональной разрядки. Я же не брожу по ночам с обрезом, высматривая, кого бы пристрелить, хотя такой выход эмоциональной усталости в моем случае тоже вполне возможен. Но мне бы не хотелось усложнять и без того непростую свою жизнь.

Я вспомнила вдруг дядин разговор с деканом в коридоре института и спросила:

– Ну как, он вам сказал, где прячет трупы?

– Кто? – не понял Карлинский.

Открыв портсигар, Карлинский обнаружил, что сигареты кончились, но это его не смутило. Порывшись в пепельнице, дядя выудил окурок пожирнее и вопросительно уставился на меня.

– Красавец из института Сербского.

Прикурив от «Зиппо», едва не опалившей его густые длинные ресницы, ответил:

– Пока что нет, но непременно скажет. Родная, пристегнулась? Теперь держись как можно крепче и не ной, я медленно не езжу. Если боишься – можешь зажмуриться. Некоторым помогает.





Москва, август 1910 года




Близилась полночь. Долли догадывалась, что в доме графини о ней беспокоятся, но к тетушке не поехала, а отправилась в «Метрополь», где остановилась Лили. Дело не требовало отлагательств, необходимо было заручиться поддержкой.

Хмурый портье отказывался пускать ее к подруге, ссылаясь на то, что гостей отеля запрещено беспокоить в столь позднее время, но Долли телефонировала снизу, и Лили спустилась за ней.

Взглянув на подругу, Долли снова ощутила утраченную было уверенность в том, что все будет хорошо. Преисполненная веры в себя, Лили мечтала блистать на сцене в амплуа героини и приехала в Москву с намерением показаться владельцам кафешантанов и театров-буф. Она обладала отменным слухом, исключительной пластикой, а также обретенными в эстетическом пансионе навыками сценического движения. К тому же природа наделила Лили густыми каштановыми волосами, игривой яркой внешностью и складной фигуркой, так что ее расчеты были вполне оправданны.

Поднявшись на этаж, девушки закрылись в номере, и экспрессивная Лили бросилась подруге на шею.

– Долли! Прелесть моя! Как я рада тебя видеть! Случилось такое!

– Я на секунду, буквально на пару слов, – не снимая шляпки, проговорила Долли.

– Милая! Я так счастлива! – кружа подругу по номеру, по-английски запела Лили.

С самого первого дня, когда только встретились в пансионе, девочки говорили между собой по-русски, дабы чувствовать себя увереннее и не забывать родной язык. Теперь же, вернувшись в Россию, они общались исключительно на английском – им нравилось, когда окружающие не понимают беседы.

– Я думала, что способна всего лишь на мюзик-холл, а меня пригласили в театр! В самый настоящий драматический театр! Я так и вижу на афишах мой портрет и надпись: «В роли Пьеретты бесподобная и неподражаемая Лили Грин»!

Лили привыкла называть себя Грин. Так же как и Долли, она получила свое прозвище от леди Эмили. Во время первых уроков свободного танца только что принятых девочек просили двигаться так, как им хочется, присматриваясь, кто к чему способен, и две маленькие русские ученицы стали танцевать в совершенно разных манерах.

Долли выверяла каждый жест, принимала грациозные позы и старалась двигаться как можно пластичнее. Ее подруга отдалась на откуп чувствам.

Хозяйка пансиона взирала на новеньких недолго. Буквально через минуту захлопала в ладоши и, остановив музыку, раздраженно проговорила, с неприязнью глядя на Лили:

– Дитя мое, ты чрезмерна и нарочита! И демонстративно вульгарна, как зеленая лилия в петлице Оскара Уайльда. Умерь свой пыл!

Леди Эмили ошиблась – эпатажный эстет Уайльд носил в петлице вовсе не лилию, а зеленую гвоздику. Но прозвище прижилось, и маленькую русскую с легкой руки наставницы стали называть Лили Грин.

– Прошу тебя, рассказывай, – оживилась Долли, с нетерпением глядя в румяное лицо и сияющие глаза подруги.

Приехав в Москву, Лили почти сразу же получила ангажемент в ресторане Большой московской гостиницы на Воскресенской площади. В этом месте устраивались «ужины после театра» для артистической и художественной богемы, ибо гостиница была расположена чрезвычайно удобно – рядом театры Большой и Малый, да еще и Художественный, не говоря о частной опере Зимина и нескольких клубах помельче.

– Вчера, после выступления, ко мне в гримерку пришел – знаешь кто? – восторженно зашептала подруга.

– Лили, как это на тебя похоже! Хватит интриговать! Ты ведь нарочно устроилась в эту театральную Мекку на Воскресенской площади, чтобы к тебе приходили в гримерку! Снова заглядывал Герман фон Бекк?

– Причем здесь фон Бекк? – неожиданно разозлилась Лили. – Что ты пристала ко мне с фон Бекком? Если тебе понравился фон Бекк, забери его себе!

Удивленная вспышкой гнева, Долли прижала ладони к щекам и застенчиво произнесла:

– Ты же знаешь, Лили, мне кроме Льва никто не нужен.

– Так зачем ты мне навязываешь этого заносчивого сноба? Фон Бекк полагает, что если он сказочно богат, то все должны перед ним трепетать и падать ниц.

– А он богат?

– О да. Живет в огромном доме с парком, везде снует куча прислуги, в гараже машин двадцать, не меньше, а съемочный павильон за домом достигает высоты в тридцать футов.

– Ты у него была? Отчего же не рассказываешь?