Мистическое кольцо символистов

Девочку нашли три дня назад – в сыскное управление позвонил некий доброхот, сказал, что случайно проходил мимо заброшенного дома и услышал детский плач. Лиза Козлова была заперта в давно пустующем доме на окраине Марьиной Рощи. Прибывшие на место Чурилин и ротмистр Шалевич были немало озадачены странностью преступления. В комнате, где обнаружили Лизу, мебели не было – только расстеленное по давно не метенному полу одеяло, на котором малышка и спала. Лиза была напугана, грязна, но жива и даже не голодала – по углам лежали подгнившие яблоки и коробки с печеньем, которым девочка и питалась.

И еще повсюду валялись игрушки и стояли алюминиевые миски с водой, придавая узилищу сходство с вольером для щенков. Малышку немедленно доставили в Басманную больницу, а Чурилин вместе с ротмистром устроили засаду, поджидая Пурпурного маниака, как газетчики окрестили похитителя. Не доверив брать преступника «летучему отряду», сами устроились в низком чулане под лестницей, откуда хорошо просматривалась комната и входная дверь.

Маниак сюда еще вернется, в этом не было ни малейших сомнений. Ибо в том, как похититель обустроил быт пленницы, прослеживалась пусть неумелая, но все-таки забота. Похититель и в самом деле появился. Ближе к вечеру Чурилин подтолкнул задремавшего помощника в бок, глазами указывая на входную дверь. Дверь была раскрыта, и в освещенном закатным солнцем проеме, прижимая локтем нарядную куклу, стоял импозантный атлет в немыслимом галстуке. В руках он держал пакеты с провиантом и в недоумении озирался по сторонам.

– Уважаемый, вы не Лизу Козлову ищите? – выбираясь из чулана, осведомился Чурилин, в то время как ротмистр, оставаясь в укрытии, целился из пистолета.

Красавец обернулся, и в глазах его промелькнуло недоумение.

– Где девчонка? – вдруг грозно нахмурился он. – Что вы с ней сделали?

– Я – глава отдела сыскной полиции Чурилин, – представился сыщик, подходя к задержанному и делая знак Шалевичу, чтобы тот продолжал держать объект на мушке. – Можете не волноваться, с Лизой все в порядке. Лучше скажите, как вас зовут, и объясните, зачем вы похитили девочку.

– Кто? Я? Похитил Лизу? Да я ее спас!

Рассказ задержанного казался сущим бредом. В какой-то момент Чурилин усомнился в душевном здоровье собеседника, но все же решил пока не отправлять беднягу в скорбный дом и попытаться разобраться в показаниях. А показания мещанина Харитона Филимончика, инструктора скеттинг-ринга в Гостином дворе, были и в самом деле фантастичны.

Филимончик приехал в Москву из Гомеля и на первое время устроился приказчиком в мануфактурную лавку купца Захарова на Сухаревском рынке. Но проработал недолго – был пойман хозяином на воровстве трех метров штапеля и изгнан со службы. Однако без работы не остался, устроившись инструктором в недавно открывшийся скеттинг-ринг. В этом году новомодное петербургское увлечение докатилось и до Москвы, и многие находили, что московские скеттинг-ринги ничем не уступают столичным. В просторных фойе Гостиного двора имелись прекрасно оборудованные буфеты с шампанским, и уже с полудня на Ильинку съезжались мужчины и дамы, желающие провести время легко и беззаботно. Здесь, в кабинетах, встречались тайные любовники, сюда приезжали замужние матроны, чтобы почувствовать себя свободными от семейных уз.

Таких дамочек обхаживали спортивные красавцы – инструкторы, обучающие кататься на роллах, а заодно и предоставляющие услуги интимного плана. Время от времени очередному инструктору везло, и состоятельная барыня брала его на содержание. Место освобождалось, и в заведение поступал новый спортивный атлет. Филимончик пришелся не просто ко двору – бывший приказчик был нарасхват, пленяя московских дам приятным видом и учтивыми манерами. А чтобы не смущать клиенток не слишком благозвучной фамилией, хозяин заведения придумал Харитону псевдоним, и Филимончик стал называться Александром Зориным.

Очарованные обходительностью новоявленного Александра дамы дарили щедрые чаевые, обстановка была самая романтическая и инструктор вдруг подумал, что было бы недурно под новым псевдонимом начать писать стихи. И не просто писать, а еще и печататься в «Скорпионе» у самого Брюсова, чтобы при случае небрежно показать заветный альманах очередной чаровнице.

По ночам Харитон усердно корпел над специально купленной тетрадью с целующимися голубками, и создал-таки с десяток рифмованных текстов. И, переписав стихи набело, понес к Брюсову. В «Скорпионе» его приняли не слишком любезно, но и не грубили – взяли тетрадь и обещали вынести суждение. Когда новоявленный поэт пожаловал за ответом, рецензентка Амалия Коган вернула рукопись, не без сарказма сообщив, что стихи им не подходят, а также попросив больше не беспокоить. Но Филимончик все-таки еще наведывался пару раз, пытаясь достучаться до суровой Амалии. Тогда ему прямым текстом указали на дверь. От обиды и отчаяния инструктор скеттинг-ринга отправился в трактир, чтобы напиться, и вот тогда-то, в трактире, в том самом, который рядом с «Метрополем», к нему подсел херувим.

– Кто подсел? – подумал, что ослышался, Чурилин.

– Херувим-с, только без крыльев, – уверенно повторил задержанный.

И, как будто херувимы к нему являлись каждый день, самым обычным, будничным тоном продолжил свой рассказ. Подсел, значит, за стол этот самый светлоликий и предложил содействие в издании стихов.

– А за это велел мне охранять дочь цветочницы, маленькую Лизу.

– Так прямо и сказал: «Будешь охранять дочь цветочницы»? – заинтересовался сыщик.

Задержанный кинул на Чурилина застенчивый взгляд и, помолчав, пустился в объяснения:

– Тут, видите ли, какое дело. Я сидел у окна-с, а херувим подсел напротив. Он велел мне обернуться и указал пальцем на Лизу, проговорив: «Если хочешь увидеть стихи в альманахе – должен ее охранять». Я сразу догадался, что это ангел-хранитель Лизы. У каждого есть ангел-хранитель, а этот был ее-с. И стал я за Лизой внимательно наблюдать, чтобы не пропустить чего. Каждый день приходил в трактир, садился за тот же самый стол и во все глаза смотрел на Лизу, не понимая, что я должен делать. А потом увидел, что другой поэт, – он постарше меня будет, я встречал его в «Скорпионе», – пытается девочку убить.

– Отчего вы решили, господин Филимончик, будто «другой поэт» задумал убийство девочки?

– Это и дураку понятно-с, – с недоумением пожал плечами задержанный. – То отравленное пирожное подсунет, то конфеты с ядом даст.

– Откуда вы знаете, что пирожные отравлены, а конфеты с ядом?

– Тут ведь вот какая история. В первый день я просидел, глядя в трактирное окно, просто так-с, а на второй день вижу – рядом с цветочницей трется какой-то господин, и вроде как видел я его где-то раньше. И тут я вспомнил – ну да, конечно! Виделись в издательстве-с. Стал смотреть внимательнее. Несколько раз тот господин прошел мимо девочки туда-сюда, точно не решаясь что-то сделать, а потом вдруг подскочил и сунул Лизе в руку кулек конфет. Я моментально выскочил из трактира и успел забрать конфеты до того, как Лиза вытащит и съест хотя бы штучку. И, вы знаете, я оказался прав. Я отдал конфеты собаке, и бедное животное, проглотив конфетки, моментально скончалось.

И вот тогда я понял-с, что Лизе грозит смертельная опасность. Я сказался на работе больным и с раннего утра и до позднего вечера, все то время, что мать Лизы продавала цветы, сидел в трактире и не спускал с Лизы глаз. И, как только видел того пожилого поэта, тут же бежал к «Метрополю» и ждал, какую еще гадость он выкинет. Со скеттинг-ринга мне каждый день телефонировали и спрашивали, когда я вновь смогу приступить к своим обязанностям – барыни очень обижались, что меня долго нет. И я решил девочку забрать с улицы и спрятать в безопасное место. Специально для этого домик присмотрел-с и убежище обустроил-с. Вот и объясните, господин хороший, что я плохого сделал?

Филимончик с недоумением моргал глазами, явно не понимая, в чем его обвиняют.

– Ну, допустим, Харитон Миронович, вы выполнили условия договора, – нехотя признал Чурилин. – А как ваш херувим собирался выполнить свою часть сделки?

– В августовском альманахе «Скорпиона» должно быть напечатано мое стихотворение. Я ни секунды не сомневаюсь, что так и будет.

На этом беседу с Филимончиком пришлось отложить до выхода альманаха. И по всему выходило, что если ротмистр Шалевич вызвал Пурпурного маниака к себе в кабинет, значит, открылись новые обстоятельства.

Чурилин заглянул к Шалевичу, и тут же увидел лежащий на столе альманах, по открытой странице которого ротмистр нетерпеливо барабанил короткими пальцами. Перед Шалевичем сидел инструктор Филимончик и с нескрываемым удовольствием смотрел на раскрытую страницу и выбивающие ритм пальцы ротмистра.

– Доброе утро, господа, – хмуро проговорил Чурилин, чувствуя за спиной горячее дыхание фон Бекка и упирающуюся в икру треногу киноаппарата. – Полагаю, господин Филимончик, в альманахе, как и было обещано, напечатаны ваши стихи?

– Совершенно верно. Напечатаны-с.

– Под стихами господин Филимончик подписался как «Александр Зорин», – уныло сообщил ротмистр.

– Ну что же, это его право, – согласился сыщик.

И, обращаясь к задержанному, уточнил:

– Не обманул, выходит, херувим-то?

– Не обманул-с.


– И, значит, связи у вас с ним нет?

– Никакой.

– И кто он, вы тоже не знаете?

Задержанный отрицательно качнул тщательно завитой головой и закурил.

– А как он хотя бы выглядел?

– Обыкновенно выглядел-с. Белокур, кудряв, волоок, с русой бородкой и припадает на одну ногу.

– На правую или левую?

– Этого уж я, господин хороший, прошу прощения, не заметил-с.

Больше из Харитона Филимончика выудить ровным счетом ничего не удалось. Тяжело вздохнув, Чурилин вызвал конвой, попросив проводить задержанного в камеру. Когда конвойный закрывал за собой дверь кабинета, из коридора раздался крик Филимончика:

– Да вот же он-с! Тот самый, пожилой поэт, что на Лизу покушался!

Чурилин беззвучно выругался. И, обернувшись к Герману, криво усмехнулся, проговорив:

– Как вы понимаете, господин фон Бекк, поездка в «Скорпион» и разговор с Амалией Карловной откладываются на неопределенное время – необходимо допросить вновь появившегося фигуранта по делу о похищении. Пойдете со мной?

– И вы еще спрашиваете! Может показаться странным, но я, Василий Степанович, стараюсь запечатлеть все, что попадается мне на пути, – заметил владелец кинофабрики. – Никогда не знаешь, что может пригодиться.





Москва, наши дни




Утро настало внезапно. Еще не было и семи часов, когда меня разбудила деятельная Вера Донатовна. Она заглянула в комнату и бодро выкрикнула:

– Соня, подъем! Вставай – вставай! Нечего разлеживаться!

Протянув руку, я взяла со стула смартфон, и, взглянув на время, взмолилась:

– Пожалуйста, Вера Донатовна! Можно я еще полчасика посплю?

– Никаких полчасика! Ну ты и лентяйка, – маршируя к кровати с явным намерением сдернуть с меня одеяло, возмутилась старуха. Но я откинула одеяло еще до того, как она успела дойти до кровати.

– Намотала на себя тюля, неудобно спать, – поморщилась она, рассматривая мою ночную сорочку.

– Мне удобно, – вяло огрызнулась я, поднимаясь с кровати.

– Марш умываться и завтракать, – распорядилась соседка, ретировавшись из комнаты и уже из-за двери сообщив, что завтрак будет готов через десять минут.

Достав полотенце, я вышла в коридор и рядом с дверью в ванную столкнулась с дядей. Широко расставив ноги и перегородив собой проход, Карлинский стоял в огромной цветастой футболке и спортивных трусах, делающих его похожим на отпускника-россиянина на турецком курорте. Сходство дополняло перекинутое через плечо влажное полотенце и покрытый бисеринками росы серебристый ежик волос.

– Чего подскочила в такую рань? Вера Донатовна подняла? – сочувственно улыбнулся он.

– Я бы еще спала и спала, – страдальчески поморщилась я.

– Вера Донатовна, значит, тебя поднимает. Тебе не нравится, а ты терпишь.

– Ага, терплю.

– Ну, терпи, терпи, вечная потерпевшая.

– Нет, а что я должна была сделать? – растерялась я. – Выгнать ее вон и закрыть за ней дверь?

– Для начала ты должна убрать с лица выражение жертвы. И при любых обстоятельствах помнить, что ты взрослая самодостаточная женщина. Вера Донатовна тебе не командир. Она твоя соседка. А если ты боишься, что Вера Донатовна не возьмет тебя на работу в Дом культуры, то, смею тебя заверить, на твое место не слишком-то много желающих – зарплата кружковода чисто символическая, на эти деньги в Москве не проживешь. Так что ты Вере Донатовне нужнее, чем она тебе. В следующий раз гони ее в шею.

Я не поверила своим ушам, и потому переспросила:

– Как это – гнать в шею?

– Обыкновенно. Так и скажи – пошла вон.

– Она же обидится.