MOBY. Саундтрек моей жизни

– Мы с Энди поговорили. Ему тут не нравится. Мы съезжаем.

– Ладно, когда? – спросил я.

– Сегодня мы пойдем смотреть квартиры. Так что как только что-нибудь найдем, так сразу.

– Энди, извини, если мы тебя вчера расстроили, – сказал Ли.

– Да, Энди, извини, – добавил я.

– Поздновато для этого, – пробормотал он, не поднимая головы.

– Энди, – тихо сказал Дамьен, – пойдем смотреть квартиры, хорошо?

Энди выпрямился и многозначительно посмотрел на банки с бензином. Потом встал и перевел взгляд на меня и Ли.

– Вы должны были сгореть в огне, – сказал он и ушел в коридор. Дамьен последовал за ним.

– Бл*! – только и смог сказать я, когда они вышли из дома.

– П*здец вообще псих! – добавил Ли.

– Думаешь, он нас слышит? – тихо спросил я.

– Он п*здец псих, – прошептал Ли. – Что нам делать с бензином?

– Не знаю. На улицу выставить?

У нас это было универсальное решение. Если надо избавиться от ужасной книги, или старой пары обуви, или ручки Bic, в которой осталась одна восьмая дюйма чернил, можно просто положить эту вещь на Четырнадцатой улице, и минут через пять кто-то ее стащит в надежде продать и купить на эти деньги крэк. Четырнадцатая улица напоминала грязную речку, которая утаскивала с собой все, что оставляли на берегу. Мы взяли банки с бензином, вынесли их на улицу и поставили на тротуар возле станции линии метро L.

– Я дам объявление. «Требуются соседи в съемную квартиру. Трехкомнатный дуплекс с видом на закиданную мусором шахту вентиляции. Убийцам-психопатам не беспокоить».



День выдался прекрасным: высокие белые облака на фоне бледно-голубого места. Какой хороший день, чтобы не сгореть заживо.

– Думаешь, он бы действительно это сделал? – спросил я.

– Не знаю, – сказал Ли. – Наверное?

Мы пошли по Четырнадцатой улице на запад.

– Где нам взять новых соседей? – спросил Ли.

– Я дам объявление. «Требуются соседи в съемную квартиру. Трехкомнатный дуплекс с видом на закиданную мусором шахту вентиляции. Убийцам-психопатам не беспокоить».





Глава восьмая

Машинист на линии L




Майкл Элиг был королем ночной жизни Нью-Йорка и лордом-сеньором всех клубных ребят. Он сотворил в нижнем Манхэттене блестящий декадентский мир – за несколько лет до того, как убил и расчленил своего наркодилера и попал в тюрьму. На клубных вечерах Майкла в «Лаймлайте» можно было увидеть тинейджеров-трансвеститов, старых и давно сторчавшихся геев, соревнования по питью мочи, людей, одетых гигантскими курами, буквально ведра наркотиков, валяющихся без сознания на грязных диванах знаменитостей, случайный секс в туалетах и любую другую форму грешного поведения, которую Майкл и его ребята могли выдумать, позаимствовать или украсть.

В Ист-Виллидже бывали беспорядки, люди повсюду умирали от СПИДа, крэка и рук бандитов – а посреди разрушенного города сиял Майкл, испорченный вундеркинд, похожий на херувимчика из Индианы.

Я начал временами работать диджеем в «Лаймлайте» в 1990 году, и мы с Майклом даже стали типа друзьями. «Типа» – потому что я на него работал, а еще потому, что я был натуралом, трезвенником и христианином, а он – геем, наркоманом и, насколько я мог понять, состоял в сговоре сразу с несколькими дьяволами средней руки. У нас было странное дружеское взаимопонимание, и «Лаймлайт» был нашим общим миром.

«Лаймлайт» был церковью девятнадцатого века, которую в начале восьмидесятых переделали в огромный элитный ночной клуб. К концу восьмидесятых он уже растерял былой блеск и считался унылым местом, получавшим основной доход от ретро-вечеринок для туристов. А потом в 1989 году в «Лаймлайте» появился Майкл Элиг и превратил его в место встречи клубных ребят, рейверов и готов. Большинство клубных ребят были горожанами и геями, рейверы – натуралами из пригородов, а готы жили в подвалах среди паутины. Рейверы и клубные ребята обожали техно и экстази, а готы – электронную музыку и старые церкви. В общем, «Лаймлайт» стал домом для всех трех «племен».

На одной из вечеринок Майкла в 1990 году я оказался в задней комнате, окруженный двадцатилетними клубными ребятами и рейверами под экстази и кетамином. Клубные ребята носили обтягивающую диско-одежду с толстым слоем блесток. Рейверы были одеты в гигантские мешковатые штаны и футболки большого размера с изуродованными корпоративными логотипами. Готы во всем черном пили по углам водку. Я стоял перед плексигласовой кабинкой, разглядывая самую прекрасную женщину из всех, что доводилось видеть. Она была танцовщицей гоу-гоу с длинными светлыми волосами и ангельским лицом без единого изъяна. Я был буквально загипнотизирован ее танцем под песню Deee-Lite в теплом оранжевом освещении; тут ко мне подошел Майкл.

– Красавица, а? – спросил он, потягивая коктейль.

– Потрясающая, – согласился я. – Никогда не видел таких красивых женщин.

– Возможно, она в тебя влюблена.

– Что? Правда? – пролепетал я. Танцовщица мило улыбнулась мне.


– Ага. А еще у нее самый классный член из всех, что мне приходилось сосать, – сказал он и ушел. Танцовщица послала мне воздушный поцелуй.

Позже той ночью я увидел, как на главной сцене клуба она пописала в стакан и убедила какого-то обдолбанного биржевого брокера выпить ее (его?) мочу под аплодисменты зрителей и Беспечной курицы Клары. Брокер улыбался во весь рот под дискотечным освещением, его зубы были еще мокрыми от мочи трансвестита, а потом он стал обжиматься с «ней» под музыку Lords of Acid, которую поставил диджей Кеоки.

Мне выдали очень простую инструкцию: «Встречаемся на линии L в девять вечера в среду. Тащи наркоту и музыку».



Все обитатели мира Майкла Элига в 1990 году были молодыми и счастливыми, и даже дегенеративное поведение казалось чем-то милым и безвредным. Они все принимали невероятное количество наркотиков и занимались сексом с незнакомцами, но все равно выглядели невинными. Майклу каким-то образом удалось создать свободный от последствий островок «не таких, как все», где обитали студенты Нью-Йоркского университета и Технологического института моды, обсыпанные блестками и накачанные метамфетаминами. Я был трезвенником и христианином, так что основная часть декаданса была мне недоступна, но, тем не менее, меня тоже считали за своего – «не такого, как все».

Примерно раз в месяц Майкл организовывал несанкционированную вечеринку: они с его деловым партнером Стивом Льюисом находили какую-нибудь публичную площадку, которой никто не пользовался, брали напрокат большую звуковую систему и приглашали тысячу ближайших друзей покайфовать вне ночного клуба. Они устраивали несанкционированные вечеринки под мостами и в торговых центрах, но в начале девяностого решили повеселиться в вагоне метро. Мне выдали очень простую инструкцию: «Встречаемся на линии L в девять вечера в среду. Тащи наркоту и музыку».

Когда состав отошел от станции, некоторые из пассажиров, накачавшихся экстази, решили, что будет прикольно проехаться в метро голышом, они сняли одежду и начали плясать голыми и прыгать по сиденьям.



Для меня и Ли это был идеальный вариант, потому что остановка «Третья авеню» была буквально в пятнадцати футах от нашего дома на Четырнадцатой улице. Мы вышли из квартиры в 8:50, спустились в метро и перепрыгнули через турникет, а потом стали ждать на платформе вместе с еще несколькими сотнями человек. Вскоре после девяти вечера на станцию медленно вкатился поезд. Мы увидели, что вагоны уже заполнены сотнями разгоряченных клубных ребят и рейверов, играющих техно на гигантских бумбоксах. Когда открылись двери, мы втиснулись внутрь. Люди дули в свистки, стучали по сиденьям, повисали вниз головой на поручнях, закрепленных на потолке. Поезд не двигался, и каждые несколько минут машинист объявлял по громкой связи:

– Конечная остановка. Всем пассажирам выйти из вагонов.

Клубные ребята и рейверы игнорировали его – они лишь включали музыку еще громче и продолжали плясать на сиденьях. В конце концов машинист закрыл двери и повел поезд дальше; танцоры попа́дали друг на друга, когда он резко свернул, направляясь к Юнион-сквер.

Когда поезд добрался до Юнион-сквер, последние перепуганные цивилы сбежали, и в него влезло еще несколько сотен рейверов и клубных ребят. Когда состав отошел от станции, некоторые из пассажиров, накачавшихся экстази, решили, что будет прикольно проехаться в метро голышом, они сняли одежду и начали плясать голыми и прыгать по сиденьям. Царил полнейший бедлам. Тридцать разных треков в жанрах хаус и техно играли из тридцати разных бумбоксов. Голые рейверы устраивали приватные танцы для Беспечной курицы Клары. Люди снюхивали дорожки кокса и кетамина прямо с фиберглассовых сидений метро.

– Это потрясающе! – воскликнул Ли, пытаясь перекричать сразу несколько разных оглушающих техно-треков.

Поезд снова пришел в движение, и несколько клубных ребят начали скандировать: «Нью-Йорк! Нью-Йорк!» Ли, я и все остальные в вагоне присоединились к ним – сто пятьдесят клубных ребят, рейверов и гигантских кур одновременно топали ногами и кричали «Нью-Йорк! Нью-Йорк!» в сопровождении какофонии из техно и хауса.

Я стоял на оранжевом фиберглассовом сиденье и кричал: «Нью-Йорк! Нью-Йорк!» вместе с другими такими же сумасшедшими, и тут какой-то клубный парнишка, покрытый серебряной краской, схватил меня за бедра и укусил за член через штаны.

– Ай! Ты что творишь? Зачем? – закричал я. Он лишь улыбнулся мне.

– Не знаю! Я просто должен был это сделать!

Поезд остановился на станции «Шестая авеню». Мы выбежали из вагона и, поднявшись по лестнице, ушли в ночь.





Глава девятая

Оранжевая натриевая лампа




Как-то в пятницу вечером я работал диджеем на первом этаже «Марса», и ко мне в кабинку зашел белый парень в очках с толстыми линзами. Когда я поставил трек Jungle Brothers, он протянул мне визитную карточку и сказал:

– Я Джаред Хоффман, и я открываю свой лейбл. Мне интересно – ты когда-нибудь свою музыку сочинял?

Я провел всю взрослую жизнь и почти всю подростковую, сочиняя музыку и пытаясь добиться контракта на запись. Последние лет пять все свободное время я либо сочинял музыку, либо разъезжал по Нью-Йорку с сумкой, полной демо-кассет. Словно добросовестный курьер, я оставлял свои кассеты в Wild Pitch, Strictly Rhythm, Big Beat, Warlock, Profi le и всех остальных независимых танцевальных лейблах Нью-Йорка. Никто ни разу не ответил. И тут вдруг в мою кабинку заходит целый президент лейбла.

– Да! – крикнул я чуть ли не громче музыки. – До того как стать диджеем, я был музыкантом.

Я бы подписал даже салфетку или потрепанный листочек бумаги для заметок, если бы сверху было написано: «Контракт на запись».



Позже на той неделе я встретился с Джаредом в его квартире на Четырнадцатой улице. В его доме был привратник, и это меня весьма впечатлило – я еще никогда не бывал в многоквартирных домах с привратниками. Мы сидели в гостиной Джареда, из которой открывался вид на центр Нью-Йорка и Всемирный торговый центр. Он дал мне стакан воды, я поставил ему несколько своих треков. Он внимательно слушал, постукивая пальцами по подлокотнику черного кожаного дивана.

– Это хорошо, Моби, – сказал он после того, как я поставил ему техно-песню Rock the House, над которой работал.

На следующий день он позвонил мне и сказал, что хочет подписать со мной контракт для своего нового лейбла. Я никогда не представлял себе, что действительно стану диджеем в Нью-Йорке – и точно так же никогда не представлял, что какой-нибудь лейбл захочет подписать со мной контракт.

Впрочем, было несколько «но». Во-первых, у его лейбла не было ни офиса, ни сотрудников, ни денег, ни других артистов, ни даже имени.

– Но мы собираемся назвать его Instinct, – сказал он мне. – Мой деловой партнер Дейв даже нарисовал логотип.

Он дал мне контракт, и на следующий день я его подписал. Я бы подписал даже салфетку или потрепанный листочек бумаги для заметок, если бы сверху было написано: «Контракт на запись». Подписав договор, я получил ровно 0 долларов аванса, но я был в экстазе уже от того, что у меня вообще есть контракт. Они не выпускали дисков, и, не считая пары панк-роковых синглов, которые я записал еще в школе, я тоже не выпускал дисков, так что мы были в равном положении.

Джаред предложил мне перенести свою студию к нему в гостиную, чтобы мы занялись реальной работой – завершили несколько моих песен и выпустили их.

Через неделю после подписания контракта с Instinct я говорил с Джаредом, и он как ни в чем не бывало сказал мне: