Мой год отдыха и релакса

– Вы подружка Ривы по колледжу? – спросила одна из женщин. Она говорила со мной через дверной проем из кухни, где разгружала посудомойку. – Как хорошо, что вы есть друг у друга. Вы подруги, и все хорошо, а остальное неважно. – Она стояла в облаке пара, клубившегося вокруг нее. Она выглядела точно такой, как я представляла мать Ривы. У нее были короткие темно-русые волосы и большие серьги с фальшивым жемчугом. Темно-коричневое, с золотыми пятнами, длинное платье-стрейч плотно облегало фигуру. Сквозь ткань я различила целлюлит на ее бедрах. От посудомоечной машины пахло блевотиной. Я отошла подальше. – Мать Ривы была моей лучшей подругой, – продолжала она. – Мы каждый день беседовали по телефону. Я столько не говорю с родными детьми. Иногда подруги лучше, чем семья: им ты можешь рассказать все, что у тебя на сердце. И никто не злится на тебя. Это немного другой вид любви. Я буду ужасно скучать без нее. – Она помолчала, глядя на грязную посуду. – Но ее душа здесь, рядом. Я чувствую. Она стоит рядом со мной и говорит: «Дебра, высокие фужеры поставь на полку к винным бокалам». Она командует мной, как всегда. Я точно знаю. Душа никогда не умирает, и это правда.

– Это очень хорошо, – ответила я, зевая. – Я сочувствую вам.

Рива появилась в огромной бобровой шубе – несомненно, принадлежавшей ее матери, – больших, теплых ботах и со спортивной сумкой через плечо.

– Пошли, – скомандовала она. – Я готова. – Мы направились к гаражу. – Передайте папе, что я завтра позвоню ему, – оглянувшись, бросила она женщинам в гостиной. Они стали протестовать, но Рива их не слушала. Я вышла за ней и снова села в автомобиль ее матери.



Мы с Ривой почти не разговаривали, когда возвращались в город. Перед выездом на автомагистраль я предложила остановиться и выпить кофе, но Рива не отозвалась. Она включила радио и установила нагрев салона на полную мощность. Ее лицо было напряженным и серьезным, но спокойным. Я удивлялась себе – мне ужасно хотелось знать, о чем сейчас Рива думала, но я сидела тихо. Когда мы выскочили на скоростную магистраль Лонг-Айленда, радиодиджей предложил слушателям позвонить и поделиться планами на Новый год.

«В 2001 году я хочу хвататься за любую возможность. Я хочу отвечать «да» на любое приглашение, которое получу».

«Две тысячи первый – это год, когда я наконец научусь танцевать танго».

– А у меня нет никаких планов на этот год, – сообщила Рива. Она убавила громкость радио и нашла новую волну. – Я никогда не сдерживаю обещания, которые даю себе. Мой злейший враг – я сама. Ну а ты?

– Я попробую бросить курить. Но мне трудно это сделать из-за лекарств.

– У-гу, – рассеянно отозвалась она. – И, может, я попытаюсь похудеть на пять фунтов. – Я не могла понять, то ли она пыталась оскорбить меня своим сарказмом, то ли говорила искренне. Я не стала вникать.

Видимость была плохая. Щетки на ветровом стекле скрежетали, счищая мокрые кляксы снега. В Куинсе Рива снова включила радио и принялась подпевать музыке. Сантана. Марк Энтони. Энрике Иглесиас. Через некоторое время я задумалась, не пьяна ли она. Может, мы угодим в аварию и погибнем, подумала я. Прижалась лбом к холодному стеклу и посмотрела на темную воду Ист-Ривер. Что ж, умереть – это не самое плохое. Скорость потока машин замедлилась.

Рива выключила радио.

– Можно я переночую сегодня у тебя? – спросила она напряженно. – Не хочу быть навязчивой, но боюсь сейчас остаться одна. Я не в себе, и мало ли что придет мне в голову.

– Ладно, – согласилась я, предположив, что она передумает сразу после полуночи.

– Мы можем посмотреть фильм, – сказала она. – Какой хочешь. Эй, ты можешь достать мне жвачку из сумки? Я не хочу снимать руки с руля.

Фальшивая сумка «Гуччи» стояла между нами на консоли. Я пошарила там среди тампонов, всяких флакончиков, влажных салфеток и косметики, просунула руку под журналы «Космо» и «Мари Клэр», отодвинула щетку для волос, зубную щетку и пасту, огромный кошелек, сотовый телефон, записную книжку и темные очки и наконец выудила из маленького бокового кармашка, набитого старыми билетами на электричку, единственную жвачку «Экстра» с корицей. Бумага окрасилась розовым и промаслилась.

– Хочешь – поделюсь? – спросила она.

– Щедро, – ответила я. – Нет.

Рива протянула руку. Я наблюдала за ней, как она смотрела на дорогу. Может, она вовсе и не пьяна, подумала я, а просто устала от переживаний. Я положила пластинку жвачки на ладонь Ривы, а та, развернув ее, сунула в рот. Бумажку Рива бросила через плечо. Она жевала и продолжала вести машину. Я снова перевела взгляд на Ист-Ривер, черную, сверкавшую желтыми городскими огнями. Трафик был умеренный. Я подумала о своей квартире. Я не была там несколько дней – во всяком случае, когда находилась в ясном сознании. Я представила бардак, который мы с Ривой увидим прямо с порога. Только бы она удержалась от комментариев. Впрочем, в такой день она едва ли что-то скажет.

– Я всегда думаю о землетрясении, когда еду по этому мосту, – сказала Рива. – Знаешь, как в Сан-Франциско, когда тот мост рухнул.

– Мы в Нью-Йорке, – напомнила я. – У нас не бывает землетрясений.

– Я смотрела чемпионат по бейсболу, когда это произошло, – продолжила Рива. – Вместе с папой. Я помню все до мелочей. А ты помнишь, как все было?

– Нет, – солгала я. Конечно, я тоже все помнила, но меня это не волновало.

– Вот ты смотришь бейсбол, а потом внезапно – р-раз! И тысячи людей погибли.

– Не тысячи.

– Но все равно много.

– Может, несколько сотен от силы.

– Много народу раздавило на той автомагистрали. И на том мосту, – горячилась Рива.

– Да-да, Рива, это ужасно, – согласилась я, чтобы она снова не зарыдала.

– А на следующий день в «Новостях» показали интервью с парнем, который был на нижнем ярусе автомагистрали и уцелел. «Что вы вынесете из этого происшествия?» – спросил репортер. А парень ответил: «Когда я выскочил из машины, на плитах лежал мозг и шевелился. Мозг, целиком, и он дрожал, словно желе».

– Люди все время умирают, Рива.

– Но разве это не ужасно? Мозг, шевелившийся на плитах, словно желе.

– По-моему, похоже на выдумку.

– А журналист замолчал. Онемел. И парень продолжил: «Ты хотел знать. Ты спросил. Вот я и сказал тебе. Это то, что я видел».

– Пожалуйста, Рива, перестань.

– Ну, я не говорю, что это случится здесь.


– Такого не было нигде. Мозги не выскакивают из головы и не дрожат на плитах.

– Возможно, парню почудилось от испуга.

Я прибавила громкость радио и опустила стекло.

– Но ты поняла, что я имела в виду? Что бывает еще хуже, – прокричала Рива.

– Хуже может быть всегда, – проорала я в ответ и подняла стекло.

– Я очень осторожный водитель, – сказала Рива.

Остаток пути мы молчали; салон наполнился запахом коричной жвачки. Я уже жалела, что согласилась оставить Риву у себя на ночь. Наконец мост остался позади, и мы поехали по острову Рузвельта. Колеса разбрызгивали снежную жижу. Машина двигались медленно. Когда мы добрались до моего квартала, была уже половина одиннадцатого. Нам повезло с парковкой – мы нашли место прямо перед бакалейной лавкой.

– Хочу взять кое-что, – сказала я Риве. Она не протестовала. За прилавком египтяне играли в карты. Возле коробок с пивом и содовой стояли ящики с дешевым шампанским. Рива взглянула на шампанское, потом открыла морозильный ларь и нагнулась, пытаясь вынуть что-то примерзшее ко льду. Я взяла два кофе.

Рива заплатила.

– Она твоя сестра? – спросил египтянин у Ривы, кивнув в мою сторону, когда я припала к первому кофе. Он был пережаренный, сливки прокисли, и на моих зубах оставались мерзкие творожные полоски. Но мне было плевать.

– Нет, она моя подруга, – ответила Рива довольно враждебно. – Ты считаешь, мы похожи?

– Вы могли бы быть сестрами, – сказал египтянин.

– Спасибо, – сухо кивнула Рива.

Когда мы вошли в мой дом на Восемьдесят четвертой Ист-Сайда, консьерж отложил газету и поздравил нас с Новым годом.

В лифте Рива сказала:

– Те парни из углового магазинчика смотрят на тебя как-то странно, да?

– Не будем расистами.

Я открывала дверь, а Рива держала мой кофе. В квартире работал без звука телик, на экране шевелились большие голые груди.

– Мне надо в туалет, – сказала Рива, бросив на пол сумку. – Мне казалось, ты не любишь порно.

Я принюхалась, пытаясь уловить следы чего-нибудь нехорошего, но ничего не обнаружила. На кухонной столешнице я нашла таблетку силенора и проглотила.

– Твой телефон плавает в ванной в пластиковом контейнере! – крикнула из-за двери Рива.

– Знаю, – солгала я.

Мы сели на софу, я со вторым кофе и пробником инфермитерола, а Рива с замороженным клубничным йогуртом без жира. В полном молчании мы досмотрели порнофильм. После дневных мыслей о смерти смотреть, как люди занимались сексом, было даже приятно. «Прокреация, – подумала я. – Жизненный цикл». Во время сцены с оралом я встала и ушла в туалет. Во время сцены лизания киски удалилась Рива, вероятно, блевать. Потом она нашла на кухне штопор, открыла бутылку вина, прихваченную нами с похорон, вернулась на софу и села. Мы передавали друг другу бутылку и смотрели, как сперма брызгала в лицо девице. Капли налипли на фальшивые ресницы.

Я подумала о Треворе и всех его выплесках и брызгах мне на живот и на спину. Когда мы занимались сексом у него дома, он кончал и мгновенно принимался носиться с рулоном бумажного полотенца, подносил мне маленький контейнер для мусора, чтобы я вытерлась. «Эти простыни…» Тревор ни разу не кончил в меня, даже когда я принимала пилюли. Его коронным номером было трахать меня в рот, когда я лежала на спине и прикидывалась спящей, словно я не замечала пенис, колотивший в мой зев.

Пошли титры. Началось новое порно. Рива взяла пульт и включила звук.

Я открыла пузырек инфермитерола и приняла одну таблетку, запив ее вином.

Помню, как я слышала деревянный диалог в начале порно: девчонка играла терапевта, парень – футболиста, у которого были боли в паху. Рива немного всплакнула. Когда персонажи начали трахаться, она убавила звук и рассказала мне про предыдущий Новый год.

– У меня просто не было настроения идти на вечеринку, где все были парами, понимаешь? Все там целовались в полночь. Кен был мудаком, но мы встретились с ним в три утра на Таймс-сквер, в отеле «Говард Джонсон».

Я с радостью отметила, что она уже опьянела. Это отчасти снимало накопившееся напряжение. На экране кто-то стучал в дверь. Траханье не прекращалось. Я ныряла в сон и выныривала из него. Рива что-то говорила.

– И вот тогда мы с Кеном… В первый раз… Я рассказала маме… Она посоветовала делать вид, будто ничего не было. Я сумасшедшая?

– Ого, – произнесла я, указывая на экран. Там появилась чернокожая девица в костюме чирлидера. – Это его ревнивая подружка, что ли?

– Что здесь происходит? – спросила чирлидер, швырнув на пол свои помпоны.

– Ты знаешь, что ты моя единственная незамужняя подруга? – вдруг спросила Рива. – Как жалко, что у меня нет старшей сестры, – вздохнула она, – она могла бы познакомить меня с кем-нибудь. Может, я попрошу денег у папы, чтобы заплатить брачному агенту.

– Ни один парень не стоит того, чтобы за него платили, – возразила я.

– Я подумаю об этом, – сказала Рива.

К тому времени я была уже в тумане и с трудом открывала глаза. Я видела, как черная девушка раздвигала губы своей вагины длинными, острыми, розовыми ногтями. Внутри поблескивала темная кожа. Я подумала о Вупи Голдберг. Я помню это. Я помню, как Рива поставила пустую бутылку на винный столик. И помню, как она сказала «С Новым годом» и поцеловала меня в щеку. Я уплывала куда-то вверх, все выше и выше в эфир, а мое тело уже казалось мне каким-то смехотворным, символом, портретом, висящим в другом мире.

– Я люблю тебя, Рива, – услышала я свои слова откуда-то издалека. – И мне правда очень жалко твою маму.

И потом я улетела.