Моя дорогая жена

Но, вместе с тем, они были ужасными, холодными, бессердечными людьми, которым не следовало становиться родителями. Они отказывались понимать, что ребенок не в состоянии сосредоточиться на чем-либо одном.

Финальный аккорд прозвучал перед моим отъездом за рубеж. Когда я сказал родителям, что хочу отдохнуть от учебы в колледже и отправиться в путешествие, они дали мне энную сумму денег. Я купил билет с открытой датой вылета и выпил несколько дюжин рюмок. Энди и еще два приятеля решили присоединиться ко мне. Мы разработали спонтанный план и условились о дате вылета. И я не признался тогда ни им, и никому другому, что ужасно трусил.

За несколько часов до вылета я все еще паковал вещи, все еще решал, какие футболки мне взять с собой и понадобится ли мне теплая куртка. Я пребывал в диком возбуждении. Я смертельно боялся уезжать из Хидден-Оукса. Я боялся покидать свою детскую спальню, стены в которой были раскрашены так, что создавалась иллюзия, будто я нахожусь в синем небе, в окружении звезд. Я устал гадать о том, что было за ее пределами, за необъятной гладью океана. Я устал мечтать о дальних странах и решил увидеть их своими глазами.

Но в то же время я не представлял себе, что могло поджидать меня там. Я уже потерпел фиаско в теннисе. И не смог поступить в хороший колледж. Средненький теннисист, средненький студент. Что, если, и покинув родные края, я не смог бы себя обрести? Ну и ладно, – утешал я себя. – Все лучше, чем и дальше чувствовать себя сыном, которому не стоило рождаться.

Я искренне надеялся, что не вернусь больше домой и не увижу снова стен, окрашенных под небо.

Мои родители не повезли меня в аэропорт. Я вызвал такси, потому что постеснялся попросить друзей и их родителей захватить и меня. Была среда, утро. Мой рейс был рано, только начало светать. Я, моя мать со своей традиционной чашечкой кофе и мой отец, уже одетый, – мы все стояли в холле, на сверкающей плитке, в окружении зеркал. В вазе на столе в центре холла пылали ярко-оранжевые хризантемы. Над нашими головами лучи восходящего солнца играли с кристаллами люстры, отбрасывая на лестницу дивную радугу.

И в этот миг посигналил таксист. Мать поцеловала меня в щеку. Отец пожал мне руку.

– Па, я хотел…

– Счастливого пути, – произнес он.

Я сразу позабыл, что собирался сказать. И вышел из дома. Больше я родителей не видел.





* * *


В конечном итоге я не стал врать детям. Я сказал им, что их бабушка и дедушка погибли в нелепой автокатастрофе и оставили нас на многие-многие годы.

Я не рассказал им всего – только часть. Так посоветовала Миллисент. Мы вместе решили, что им сказать. Чтобы все выглядело официально, мы устроили семейное собрание. Ведь Рори и Дженна были еще такими маленькими. Возможно, это было не совсем честно по отношению к ним, но мы так решили.

Мы сели в гостиной. Дженна была уже в своей желтой пижаме с рисунком из воздушных шариков. Дочке нравились воздушные шарики, а сыну нравилось их хлопать. Темные волосы Дженны были острижены по подбородок, а лоб скрывала кокетливая челка, из-под которой сверкали любопытством темные глаза.

Рори был в тренировочных штанишках и синей футболке. Когда сыну исполнилось семь, он заявил, что слишком стар, чтобы носить пижаму. Мы сможем это пережить – решили мы с Милисент. И жена перестала покупать Рори пижамы.

Мне было тяжело смотреть на их крошечные, доверчивые личики и говорить, что иногда родителям лучше не заводить детей.

– Не все люди могут быть родителями, – сказал я. – Как и не все люди хорошие.

Первой отозвалась Дженна.

– Я уже знаю про незнакомцев, – сказала она.

– Не все в твоей семье хорошие. Или были хорошими, – продолжил я.

Сморщенные лица. Недоумение.

Я проговорил десять минут. Ровно столько мне потребовалось, чтобы объяснить своим детям, что их бабушка и дедушка не были хорошими родителями.

Вся ирония в другом: то, что я сделал с Холли и остальными, может обернуться для меня печальными последствиями. Как знать, может быть, в один из дней, Рори и Дженна заведут похожий разговор со своими детьми и скажут им то же самое обо мне и Миллисент.





35




Я предполагал, что на ДНК-анализ пряди Наоми уйдет больше недели. Возможно, потому что в кино такие тесты всегда делаются очень быстро, я считал иначе. На настоящий анализ ДНК действительно требуются месяцы. Но не на предварительные тесты. И не тогда, когда полиция пытается разыскать женщину, которая еще, возможно, жива.

ДНК-анализ показывает: с вероятностью более 99 процентов волосы принадлежат Наоми.

Кекона – единственная, кто сообщает мне эту новость. Наши регулярные уроки тенниса превращаются в курсы криминалистической экспертизы, потому что теперь ее хобби – это телерепортаж и документальные фильмы и о настоящих преступлениях. А в них исчезновение и/или убийство женщин – частые темы.

– Всегда молодые, красивые и в основном невинные, – говорит Кекона, перечисляя характеристики жертв, ставших героинями подобных программ. Она попивает кофе, и я подозреваю, что это – не первая ее чашка. – Хотя есть сюжеты и с проститутками – в качестве поучительных историй.

– И что потом? – спрашиваю я.

– Что вы имеете в виду?

– Что происходит потом, после того, как исчезает молодая, красивая и в основном невинная женщина?


Кекона поднимает вверх обе руки, как будто пытается успокоить расшумевшуюся аудиторию.

– Вариант первый – бойфренд. Потому что он – ревнивый собственник. Либо бывший бойфренд, который тоже – ревнивый собственник.

– Разве это один вариант?

– Да. Вариант второй – незнакомец. Это может быть психопат/ сталкер/ социопат/душевнобольной человек/серийный убийца. Кто-то из них.

Кекона не открывает мне америки. Я тоже смотрю телевизор. Хотя последние дни я его не включал. Потому что новости до сих пор под запретом в нашем доме. Я пропустил репортаж Джоша о результатах ДНК-анализа. Но сделал себе зарубку в памяти – посмотреть его в сети.

– Возможный исход? – произносит Кекона так, словно я ее об этом спросил. – Смерть. Изнасилование и смерть. Пытки, изнасилование и смерть.

Добавить к этому нечего.

– Правда, случается, что кто-нибудь выживает, – добавляет Кекона.

– Но не часто.

– Даже в кинофильмах, – кивает Кекона.

Мы возвращаемся к игре в теннис. Но через некоторое время у меня вызревает еще один вопрос к своей клиентке:

– Как вы думаете, почему так популярны истории о пропавших женщинах?

– Ничто так не берет за душу, как девица в беде.





* * *


Запрет на новости в нашем доме изначально был лукавством, потому что у всех у нас в мобильниках имеется Интернет. И каждому из нас уже известны результаты ДНК-теста. После ужина Миллисент ведет меня в гараж. «Ночное свидание» экспромтом.

Жена хочет обсудить результаты теста с Дженной. Прошло меньше недели с того дня, как дочь обрезала себе волосы. Но она выглядит оправившейся. Даже счастливой. Миллисент беспокоится, как бы ни случился рецидив. Во что он может вылиться, я без понятия. Я вообще склонен думать, что Дженна не страдает паранойей. Она просто перестраховалась. Кому захочется быть похищенной психопатом/ сталкером/ социопатом/ душевнобольным человеком/ серийным убийцей? Уж точно не моей дочери.

Пока мы сидим в машине, Миллисент описывает свой план – как нам следует вести себя с дочерью. Мы не должны ее огорчать, но и игнорировать новости тоже не должны. Нам не следует кричать на Дженну или ругать ее, но мы не можем быть ей друзьями. Мы должны обсуждать с ней любые вопросы, но не читать лекций и нотаций. Мы должны успокаивать ее, но не сюсюкаться, как с малым ребенком. Миллисент все время повторяет слово «мы», как будто это наш план, а не сугубо ее.

– Как она? – спрашиваю я.

– Сейчас вроде бы нормально. Но и на прошлой неделе все вроде было нормально, а потом она взяла и отрезала…

– Я не о Дженне.

Миллисент вскидывает в замешательстве голову. В глазах проскальзывает раздражение. Но через миг они снова излучают спокойствие.

– Мы говорим о Дженне, – уходит от вопроса жена.

– Она еще жива? – проявляю я настойчивость.

– Да.

Мне хочется забрать свой вопрос назад. Мне хочется сказать что-нибудь, от чего Миллисент засмеется, мой адреналин подскочит, и нам обоим станет хорошо.

Но мне ничего не приходит на ум.

Мы смотрим друг на друга; глаза Миллисент настолько темны, что походят на черные дыры. Я не свожу с нее взгляда до тех пор, пока не сознаю: я должен либо перестать буравить жену глазами, либо спросить у нее, где Наоми.

Я отвожу глаза.

Миллисент выдыхает.

Я захожу вслед за ней в дом. В общей комнате мы присаживаемся на диван, на котором Дженна и Рори смотрят телевизор. Рори первым замечает, что мы смотрим на них, а не на экран. И уходит к себе.

«Все идет хорошо», – думаю я. Дженна слушает, кивает и улыбается. Когда Миллисент спрашивает дочь, есть ли у нее какие-нибудь вопросы, Дженна мотает головой. Когда я справляюсь у нее о самочувствии, она отвечает:

– Все нормально.

– Ты все еще боишься? – уточняет Миллисент.

Дженна встает и проводит руками по своим коротким волосам:

– Нет.