Моя дорогая жена

70




Она узнает. Они все узнают.

Кеконе потребуется несколько секунд, чтобы понять, что в ее доме кто-то жил. Еще через несколько секунд полиция выяснит, что в нем жил я. Моя машина стоит в гараже. Повсюду в доме отпечатки моих пальцев. И ДНК. Да еще планшет Миллисент, лежащий на кухонном столе.

Ох, черт, еще же мой кошелек! Я не брал его с собой, он тоже лежит на кухонном столе.

Я возвращаюсь назад тем же путем и пробегаю до наименее дорогих домов в Оуксе. В этом районе есть небольшой сквер в стороне от детского парка. Там я останавливаюсь у группы деревьев и делаю вид, будто потягиваюсь.

Мне некуда больше идти. Я больше не могу позвонить Энди. У меня не осталось ни денег, ни друзей и почти никакой надежды. Но у меня есть ключи. Это все, что лежит в моем кармане.

Сегодняшняя ночь наступит по-любому. И этой ночью я проникну в гараж, чтобы забрать инструкцию по действиям в экстренных ситуациях. В этом плане ничего не изменилось. Что изменилось, так это то, что мне негде прятаться, пока Миллисент не уснет.

Моя первая мысль – клуб. Там много небольших комнат и кладовых, в которых можно затаиться до темноты. Попасть туда – вот проблема! Слишком много камер слежения.

Поле для гольфа по вечерам пустует. Но там полно открытых, хорошо просматривающихся с дороги участков.

Искать незапертый автомобиль в Хидден-Оуксе бессмысленно. Здесь у всех современные, дорогие машины, оборудованные компьютерами, которые делают за их владельцев все – даже запирают двери.

На миг меня осеняет идея – а не спрятаться ли мне под машиной? Но я боюсь, что в нее кто-нибудь сядет и заведет мотор.

Я слышу звуки сирен. Они движутся в мою сторону, но не ко мне. К дому Кеконы. Я перебрал в голове все варианты. Ни один из них не годится. Но мне надо куда-то податься. Я не могу остаться навечно в этом маленьком сквере. Разве что вырыть могилу и похоронить себя заживо…

Может, мне спрятаться на заднем дворе собственного дома? А почему бы нет?





* * *


Все сверху выглядит иначе. Окрестности, машины, небо. Мой дом. Моя кухня, в которой горит свет.

Миллисент.

Когда-то она уговорила меня залезть на дерево. Не думал, что мне придется повторить это снова. Но вот я – прячусь в густой листве большого дуба на краю нашего двора. Достаточно далеко от дома, чтобы никто не услышал шелест листьев, когда я на него забирался.

Миллисент убирается на кухне. С такого расстояния деталей мне не различить. Я вижу только ее рыжие волосы и черную одежду. Похоже, она ходит в черном все эти дни, особенно когда приезжает полиция. «Оплакивает» всех убиенных женщин, своего мужа и распад семьи.

Я и впечатлен, и испытываю отвращение.

На кухню заходит Рори. И направляется прямиком к холодильнику. Он не шевелит своей правой рукой. Наверное, она все еще на повязке. Сын что-то берет и на несколько минут задерживается на кухне, беседуя с Миллисент.

Дженна еще ни разу не заходила на кухню. Но мне хочется верить, что с ней все в порядке. Что она не больна. У Миллисент не было причины травить ее сегодня.

Мои ноги начинает сводить, но походить мне негде. Свет на кухне гаснет, зато освещаются окна спален. Но для сна еще слишком рано. У соседей тоже все затихает. На дороге почти не остается машин. Ничего странного – ночь с понедельника на вторник не для тусовок. Я прислоняюсь головой к стволу дуба и жду.

В десять вечера все должны быть в кроватях. В одиннадцать я уже начинаю спускаться с дерева, но потом решаю обождать еще минут тридцать. Через полчаса я, наконец, спускаюсь на землю и прохожу по кромке двора, прижимаясь к ограде, к дому.

Направляясь к боковой двери, ведущей в гараж, я вскидываю глаза.

В комнате Рори света нет, окно закрыто.

Мы очень редко пользуемся боковой дверью, чтобы попасть в гараж. Я немного подставляюсь, потому что нахожусь перед воротами заднего двора. Я вставляю в замок ключ, и он щелкает – гораздо громче, чем должен щелкать. И я на миг застываю на месте. А потом ныряю в гараж.

Я стою рядом с дверью и жду, когда мои глаза привыкнут к темноте, чтобы не пришлось зажигать свет.

Вот я уже различаю контуры автомобиля Миллисент. Ее роскошный внедорожник припаркован в центре гаража – оставлять место для моей машины больше нет необходимости. Я обхожу его с водительской стороны и возношу хвалу Господу – окошко открыто. Мне даже не нужно открывать дверцу. Я просто протягиваю руку и откидываю крышку бардачка. Из него что-то выпадает на сиденье. Я провожу по нему рукой. Но не нащупываю ничего похожего на карточку-инструкцию. Тогда я открываю дверцу машины. И в тот же миг в ее салоне включается свет, и мои глаза выхватывают предмет, лежащий на бежевом кожаном сиденье.

Голубая стеклянная сережка.

Петра.

Она знала. Миллисент знала об обеих женщинах, с которыми я спал.

Рори ничего не рассказал Дженне. Он рассказал своей матери.






* * *


Я падаю на колени. Словом «поражение» не описать моего состояния. Я уничтожен. Я просто уничтожен.

В конце концов я оказываюсь на бетонном полу. Я лежу на нем, свернувшись в позе эмбриона. И не испытываю ни малейшего желания подняться, а тем более бежать. Мне легче оставаться здесь, в гараже, и ждать, когда меня найдут.

Я закрываю глаза. Пол такой холодный. А в воздухе витает смесь пыли, машинного масла и моего истощения. Мне неуютно, неприятно. Но, несмотря на это, я не двигаюсь. Проходит час. Или два. Я не знаю. А может, прошло всего минут пять?

Мои дети – вот кто заставляет меня встать.

Как и то, что Миллисент может с ними сделать.





71




Дом не совсем погружен в черноту. Свет уличных фонарей и луны просачивается в него сквозь окна, позволяя мне разглядеть достаточно, чтобы не угодить в ловушку. Чтобы не поднять шум. Впрочем, я сознаю, что буду схвачен, и очень скоро. Хотя этого еще не произошло.

У лестницы я замираю, прислушиваясь. Никто не ходит наверху, и я поднимаюсь. Пятая ступенька издает слабый скрип. Может, я и знал об этом. А может, никогда не обращал на это внимания. Я продолжаю подъем.

Комнаты Дженны слева, следом за ней – спальня Рори и в самом конце коридора – хозяйская спальня.

Я начинаю с комнаты дочери.

Она лежит в постели на боку, лицом к окну. И ее дыхание ровное. Спокойное. Большое стеганое ватное одеяло окутывает ее, как облако. Мне хочется прикоснуться к Дженне, но я понимаю, что это – плохая идея. И только смотрю на нее, стараясь запомнить все-все, до мелочей. Если меня засадят в тюрьму пожизненно, я хочу вспоминать свою маленькую дочку именно такой. Здоровой. Безмятежной. В уютной безопасности.

Через несколько минут и выхожу из ее комнаты и притворяю за собой дверь.

Рори раскинулся на кровати – руки-ноги в разные стороны. Хотя не все. Одна рука – та, что растянута, прижата к боку. Он спит с приоткрытым ртом, но не сопит, что самое странное. Я смотрю на него так же, как смотрел на Дженну, запоминая все детали и надеясь, что мой сын вырастет в более хорошего человека, нежели его отец, и никогда не встретит женщину, похожую на Миллисент.

Я не могу винить его за то, что он все рассказал своей матери. Я виню только себя. За Петру, за то, что взял сережки. За все.

Я покидаю комнату сына, бесшумно закрываю дверь и продолжаю путь по коридору. Я представляю себе Миллисент в постели, свернувшуюся под одеялом, со своими рыжими волосами, рассыпавшимися по белой подушке. Я даже слышу ее долгие вдохи, которые она делает в глубоком сне. И вижу шок в ее глазах, когда она просыпается и чувствует на своем горле мои руки.

Потому что я собираюсь убить свою жену.

Когда Миллисент узнала, что я ей изменил, она поняла свое слабое место.

Сегодня вечером я понял свое слабое место.

Я дохожу до закрытой двери спальни и, пригнувшись поближе, прислушиваюсь. Ни звука. Открываю дверь, и первое, что я вижу – постель.

Пустая.

Мой первый инстинктивный порыв – проверить за дверью. Возможно, потому что я знаю: Миллисент способна ударить в спину.

За дверью никого.

– Наконец-то.

Ее голос доносится из другого конца комнаты. Я вижу тень, ее силуэт. Миллисент сидит у окна, в темноте. И смотрит на меня.

– Я знала, что ты придешь, – произносит она.

Я делаю несколько шагов вперед, но не подхожу к ней слишком близко.

– Конечно. Это то, что ты делаешь всегда.

– Возвращаюсь домой?

– Тебе больше некуда идти.

Правда ударяет, как пощечина. Но еще хуже то, что я могу слышать ее улыбку. В спальне слишком темно, чтобы я ее увидел – пока Миллисент не поворачивается к свету и не встает. На ней длинная хлопчатобумажная ночная сорочка. Она белого цвета и обвивает ее ноги. Я не ожидал, что жена не будет спать. И не взял с собой никакого оружия.

А она вооружилась.

В руке Миллисент револьвер, смотрящий дулом в пол. Она не наводит его на меня. Но и не прячет.