На боевом курсе!

Впрочем, не всё так плохо. Знакомству с Остроумовым я обязан своему личному мастерству пилота, благодаря ему же и кое-каким своим знаниям удалось и с адмиралом Эссеном познакомиться и несколько впечатлить его. А, кстати, чем впечатлил-то? Теми же самыми «предсказаниями». Похоже, получается так – нет у меня другого пути? Или всё-таки есть? Оставаться просто пилотом и офицером, успешно воевать, используя навыки и кое-какие знания из будущего? У меня это вроде бы как уже получается в какой-то степени. Получать награды, завоёвывать известность… А что дальше-то? Зачем всё это делать, если итог всё равно будет один и тот же? По всему так получается – что ни делай, а выхода у меня всего два. Делать или не делать. И что я выберу? Тут и думать нечего! А ведь мне казалось, что для себя лично я уже всё вроде как давно решил. На самом же деле выходит, что нет. Если снова и снова возвращаюсь к подобному выбору. Получается, что на самом деле я вот в этот самый момент окончательно определился с выбором своего пути, а, значит, и предназначения! Ведь не просто так меня сюда забросило?

Даже легче стало, когда окончательно принял такое непростое для себя решение. Наконец-то полностью отбросил все свои сомнения, перестал оглядываться на будущее. О каком будущем может идти речь, если я сейчас живу в этом вот настоящем? А будущее… Какое сможем построить, такое оно и будет…

Поднимаю взгляд от полированной поверхности стола, набираю в лёгкие воздуха побольше, собираюсь начать свой рассказ и… Замираю. Потому как вижу напротив три таких же внимательных и настороженных взгляда. В полной тишине. Только у Джунковского где-то в самой глубине словно какая-то тревога проглядывает, словно ждёт и одновременно опасается он этих моих откровений. В глазах Марии Фёдоровны ничего не прочитать, нет там видимых эмоций, лишь ожидание ответа на заданный вопрос. Мне бы так собой научиться владеть, свои эмоции и чувства держать под жёстким контролем. А великий князь из всех присутствующих больше всего на живого человека похож. С неприкрытым ожиданием чего-то мистического в глубине глаз.

Хватит молчания. Мне дали достаточно времени на раздумья, не мешали и не перебивали. Пора действовать.

И я рассказываю всё, что могу вытащить из своей памяти об этой войне, о революциях и крахе империи. Рассказываю всё, что удаётся припомнить, ничего не скрывая, называя все вещи своими именами. Рассказ, на удивление, получается довольно-таки коротеньким, буквально минут на десять-пятнадцать. Это я так быстро рассказываю или так мало знаю? А, неважно. Важно, чтобы поверили.

Молчу минуту и на всякий случай уточняю:

– Это только основные события.

Тянется и тянется длинная пауза. Тишина вокруг настолько осязаемая, что можно её руками потрогать. Никто не шевелится. Ну и я замер. Сижу, молчу, а пить-то после столь длинного монолога как хочется. В горле пересохло. Полцарства за бокал воды. Чужого царства, само собой. А счастье-то так близко – вон он, графин на подносе, только руку протяни. Но решимости не хватает нарушить вязкую тишину.

По горлу прокатывается непроизвольный глотательный спазм при этаких мыслях. Ещё бы, прям-таки наяву представил себе запотевший стакан прозрачной холодненькой водички. И увидел. Да я его с самого начала видел, только внимания не обращал, не до того мне по понятным причинам было.

Джунковский всё замечает, делает правильный вывод и кивает мне на стоящий посередине стола поднос со стаканами и графином. Организм не позволяет проигнорировать такое щедрое предложение, и я протягиваю вперёд руку. И словно этим простым движением спускаю крючок действий. Вздрагивает Александр Михайлович, буквально силком вытягивает себя из каких-то тягостных глубин собственных размышлений, наконец-то приходит в себя Мария Фёдоровна и поднимает на меня настолько холодный взгляд, что моя рука зависает на полпути, так и не успев дотянуться до вожделенного графина.

– Я почему-то до конца надеялась, что всё это в конечном итоге окажется каким-то нелепым фарсом. В прошлый раз эти ваши предсказания прозвучали не настолько убедительно. Но сейчас вы рассказываете о таких серьёзных и ужасных вещах, которые никак не могут ими оказаться. Вы это понимаете? В это просто невозможно поверить! Невозможно! – и уже гораздо тише продолжает после коротенькой, но такой многозначительной паузы. И холодный взгляд меняется на беспомощный. – Невозможно… Если бы я своими глазами ни видела печальное окружение своего сына, если бы ни говорила ему неоднократно о губительности той политики, которую пытается проводить Ники. Да ещё и под явным влиянием этой вздорной немки! И Распутин… А эти его так называемые реформы? Если всё так, как вы нам рассказываете, то многое становится понятно, как понятно и то, к чему всё это приведёт… Что скажете?

Это что? Она меня же и спрашивает? Ну, даёт императрица!

На моё счастье, отвечать сразу мне не пришлось. Александр Михайлович взял слово, сбив тем самым накал страстей за столом.

– Я немедленно отправлюсь к Ники и серьёзно с ним поговорю. Он должен знать, куда и к чему приведёт империю и свою семью.

Вот! Ключевое слово тут – семья! Это у нынешнего императора явно на первом месте. Вместо империи. Только что он сделал, чтобы эта семья осталась живой и здоровой? Я уж не говорю о том, чтобы она была счастливой? Да ничего! Привёл её в полном составе на бойню и терпеливо ждал расстрела… И это самые для него родные и дорогие люди! Что уж тут говорить об остальном народе и об империи!

Ладно, я всё что знал рассказал, по крайней мере основные события нашей истории, дальше вам предстоит делать из моего рассказа свои выводы. Хочется надеяться и верить, что выводы будут сделаны правильные. Впрочем, время покажет. И ещё одно. Этакая реакция правящей семьи, то есть находящейся в этой гостиной её малой части, мне понятна. Но смогут ли они сейчас мыслить трезво? Не начнут ли делать глупости под влиянием эмоций? Вроде бы не должны, не то воспитание и не то положение…

И у меня сейчас странные и какие-то двоякие ощущения. Вроде как на всё происходящее смотрю со стороны, кажусь сам себе неким сторонним наблюдателем, рассматривающим присутствующих, словно только что пойманных и наколотых на булавки бабочек. Любопытно мне их трепыхание. И в то же время целиком и полностью не отделяю себя от этих присутствующих и в полной мере вижу себя наколотым на точно такую же булавку под чьим-то изучающим или любопытствующим взглядом. И трепыхаюсь точно так же, стремясь из последних имеющихся у меня сил соскочить с острого кончика и освободиться. Только освобождаться некуда и незачем. Это ведь и моя судьба. Странная такая раздвоенность. Привет от моего двойника?

Само собой, разговор на этом скомкался и свернулся. Ушли из гостиной и даже не оглянулись Мария Фёдоровна и Александр Михайлович, остались мы с Джунковским. А генерал-то всё это время молчал, ни слова не сказал. Что сейчас скажет? Ладно, пока появилась такая возможность наконец-то попить водички, нужно ей воспользоваться. И я быстро наливаю себе полный стакан и махом выпиваю. Тут же наливаю второй и опрокидываю следом за первым. Только сейчас чувствую вкус воды, пересохшее горло шипит и потрескивает, впитывая в себя влагу. Хорошо! И тянусь за следующей порцией.

– Что прикажете с вами делать, Сергей Викторович?

Не прекращая своего дела по наполнению третьего стакана, бросаю внимательный взгляд на генерала и натыкаюсь на точно такой же встречный. Осторожно ставлю на поднос полный стакан. Не успел до рта донести. Похоже, третья порция животворящей влаги пока откладывается.

– Да ничего, Владимир Фёдорович. Ничего кроме пользы мои откровения вам не принесут. А как эти откровения правильно использовать? Так это уже ваше дело.

– А вы, значит, руки умываете?

– Конечно. Где я и где вы. Да я даже в своей роте ничего сделать не могу без разрешения командира.

– Не передёргивайте, господин штабс-капитан! – довольно-таки резко осадил меня Джунковский. После коротенькой паузы уже более спокойно продолжил: – Вы прекрасно поняли подоплёку моего вопроса.

– Понял. И что? От меня дальше ничего не зависит.

– Вы сами-то верите в это? Сомневаюсь я отчего-то. Иначе не предлагали бы мне собрать всю эту информацию, – и Владимир Фёдорович накрывает ладонью лежащие на столе несколько перевёрнутых листочков бумаги.

– А вы собрали? Можно глянуть?

– Отчего же нельзя? Конечно, глянем, даже обязательно глянем. Только объясните сначала, для чего она вам нужна? А то из ваших прошлых объяснений я так ничего и не понял, – в очередной раз внимательно посмотрел мне в глаза и соизволил продолжить: – Марии Фёдоровне очень любопытно стало, для чего всё это ВАМ нужно. И перепоручила мне обязательно и в наиболее сжатый срок исполнить вашу просьбу.

А я и не сомневался в таком повороте дела. А объяснить можно и даже нужно. И я приступаю к подробному изложению своих идей. А вдруг что-то дельное из всего этого получится? Здесь и создание нового авиационного мотора, и производство авиабомб. И, самое главное, переход на производство основных и перспективных самолётов, отказ от выпуска давно устаревших моделей. Ну и многое другое, о чём успел хорошенько подумать за эти месяцы. И про Котельникова не забыл с его парашютами, и даже о пулемётах вспомнил. И это далеко не всё. Идей и мыслей много, а вот реальных исполнителей мало. Вот и просил поэтому Владимира Фёдоровича найти на просторах империи действительно толковых людей. Тех, кто способен потянуть тяжёлую лямку изобретательства и дальнейшее воплощение изобретения в производство и жизнь.

Закончил свои объяснения и замолчал, потянулся за временно отставленным третьим стаканом воды. Выпил его малюсенькими глоточками под внимательным взглядом Джунковского.

– Хорошо. С этим всё понятно, – мой собеседник дёрнул усом, поморщился и задал самый неприятный для меня вопрос. А я-то уже обрадовался, что эта тема мимо меня пройдёт. – А теперь давайте поговорим об окружении императора…

Вот же засада! А я-то тут при чём? Я никого и не знаю в этом окружении. Ну, почти не знаю. Или он о Распутине хочет что-то этакое от меня услышать? А что именно? Впрочем, понятно, что. Прошлых моих прямых намёков не хватило? Ладно, намекну ещё раз, мне не трудно. А дальше всё-таки давайте без меня… Ан нет, поторопился я. Обязательно нужно ещё и об охране важных объектов поговорить.

Освободился я где-то часа через два. Вытянул из меня шеф жандармов все силы. И всё, что я знал и помнил. Правда, на прощание намекнул, что этот интересный разговор между нами обязательно скоро продолжится, и вспомнил я далеко не всё, что знал. Да и ладно, я же не против подобного. Вот только что теперь? Отныне мне ходу из столицы нет?

Вопрос этот задал с вторым дном. Хотел из ответа на него понять, какие меры в отношении меня планируют принимать. К моему искреннему удивлению услышал, что в ближайшие несколько дней мне не рекомендуется покидать стольный город. Всего-то? А я-то думал, что теперь вообще всё. Ждёт меня клетка, золотая, надеюсь, кормёжка три раза в день по распорядку из царской длани и прогулки по закрытому от посторонних взглядов двору на коротком поводке охранки. Не угадал… К счастью. А кстати, почему меня никуда не запирают? Не удержался и спросил. А что, раз такое дело, почему бы и не спросить? Чтобы больше подобных дурацких вопросов не задавать.

– А какой в этом смысл, Сергей Викторович? Вы же добровольно пошли на такие откровения? И зачем тогда применять к вам подобные меры? Чтобы потерять ваше расположение? Ну, посадим мы вас в клетку, и что дальше? Силком из вас нужные сведения вытягивать? Это можно. Вот только гарантий того, что эти сведения или предсказания, как вы их называли, будут… – Джунковский замялся, подбирая нужное слово. – Правильными, что ли? Или соответствующими истине? Так вот, таких гарантий после подобных мер никто не даст. Наговорить под принуждением можно всякого, вы же понимаете?

Дождался моего утвердительного кивка и продолжил:

– Потому и было решено вас ни в чём не ограничивать. Особенно в свободе выбора. Ну а случись чего с вами… Так оно и в золотой клетке точно так же может случиться. Надеюсь, вы меня правильно поняли и между нами в этом вопросе больше нет недоговорённостей?

– Нет. Пожалуй, я вас правильно понял. Честно скажу, не ожидал такого к себе отношения. Благодарю вас.


– При случае Марию Фёдоровну и поблагодарите. Это целиком и полностью её заслуга.

– Но не ваша?

– Не моя. Но я и не возражал, скажем так. Потому как согласен с императрицей…

Услышать-то я услышал, но поверил в услышанное только тогда, когда увозящий меня домой автомобиль выехал за дворцовые ворота. И ещё несколько долгих вёрст я всё оглядывался назад, ожидая погоню. Не дождался. Только тогда и расслабился, перестал ёрзать на сиденье, откинулся на кожаную спинку дивана и прикрыл глаза, вспоминая сегодняшний день. И почему-то вспомнились не прошедшие сегодня разговоры, а пробный вылет на «Муромце».

Интересно, а какие впечатления остались после полёта у Сикорского? В том, что он после меня поднял аппарат в воздух, я не сомневаюсь. Эх, жаль, что уже стемнело, так бы поехать на аэродром, поговорить с Игорем Ивановичем. Ничего, завтра с утра и поеду. А пока из Михаила вытяну всю информацию. Если он, конечно, в номере, а не убежал снова к своим дамочкам. М-да, живёт же кое-кто полной жизнью. А тут снова мир спасай… Когда же у меня появится свободное время и возможность составить ему компанию? А то иной раз как накатит этакое при виде пышного дамского платья, так хоть следом беги…

С утра поприсутствовал на совещании у Шидловского. Про мой вчерашний помпезный отъезд с аэродрома дружно промолчали и любопытных вопросов, к моему облегчению, не задавали. Наряду с производственными темами обсудили заодно и мои дальнейшие действия по облёту нового самолёта. Как раз к месту вспомнил свой вчерашний казус, когда на посадке зацепил поплавками землю. И сразу же рассказал об этой своей ошибке. Тут же откликнулся Сикорский:

– Представьте, у меня на посадке произошло то же самое.

Замолчал, задумался, медленно протянул после некоторой непродолжительной паузы:

– Конструктивный недостаток? Растяжки-амортизаторы поставить? Не выход. И они при посадке на воду навредят…

Меня словно кто под руку толкнул:

– Игорь Иванович, а зачем вообще эти поплавки нужны?

– Заказ Адмиралтейства, – обдумывая что-то своё, ответил на автомате Сикорский. Встрепенулся и внимательно на меня посмотрел. – Что вы этим хотите сказать, Сергей Викторович?

– Зачем на «Муромце» поплавки? С его-то дальностью полёта? Его что, собираются с воды использовать? Где? На Балтике или на Чёрном море? Так куда нужно он и без поплавков прекрасно долетит и благополучно вернётся. А поплавки… Это же нужна спокойная вода и… Лишний огромный вес? Да, вес! Если убрать этот вес, то сколько можно дополнительно бомбовой нагрузки на борт взять? А лобовое сопротивление? Вчера не стал говорить, а ведь из-за этих поплавков аппарат всё время нос норовит опустить, приходится постоянно в полёте штурвал на себя поддёргивать…

– Что замолчали-то, Сергей Викторович? – затеребил меня Сикорский. – Продолжайте.

– А если… Так, где у нас бумага? – перехватываю протянутый листок и карандаш, начинаю быстро рисовать. – Смотрите, на рулях высоты делаем небольшие отклоняемые поверхности. Примерно вот такие. Связываем их с кабиной тросами… Сюда ставим колёсики, с ними и связываем. Приблизительно вот так. Фиксацию ещё нужно предусмотреть… Да, всё верно! Так и нужно сделать!

Поднимаю взгляд на склонившихся над бумагой инженеров, откидываюсь назад, на спинку стула и довольно выдыхаю:

– Таким образом можно будет снимать все лишние усилия на штурвале. Ну, принцип ясен, дальше вы и сами справитесь. Да, ещё одно! Игорь Иванович, а почему бы не оборудовать колёса «Муромца» тормозами? Право слово, маневрировать на земле было бы гораздо легче. И амортизаторы на стойках поставить… А то ощущения на рулении, прямо скажем, весьма неприятные… Смотрите, это можно сделать вот таким образом… Дорабатываем педали и…

В полной тишине заканчиваю рисовать и пояснять. Паузу прерывает Игорь Иванович:

– Нужно пробовать! – внимательно смотрит на меня. – На вашем самолёте?

– Конечно, на моём! – подтверждаю и прокалываюсь в следующей фразе. – Тем более мне пока рекомендовано не покидать Петербурга.

Поднимаю голову и натыкаюсь на вопросительные взгляды Сикорского и Шидловского. Только Глебов вроде бы как сначала пропускает мою оговорку мимо ушей и не отрывается от бумаг. Наступившее в кабинете молчание заставляет его оторваться от изучения моих рисунков и быстро вникнуть в ситуацию.

– Сергей Викторович… – укоризненно тянет полковник и ловко соскальзывает с неприятной для меня темы. – Господа, надеюсь, что все здесь присутствующие отдают себе отчёт – эти рисунки являются собственностью Адмиралтейства?

Я проглатываю язык самым буквальным образом, Сикорский переводит взгляд с меня на рисунки, с рисунков на Глебова, непроизвольно тянет руку к бумаге. Но полковник успевает первым. Шидловский багровеет и внезапно для всех разражается громким весёлым смехом. Молчим, пережидаем приступ непонятного веселья у Михаила Владимировича. Наконец наш председатель успокаивается, просит у нас прощения за свою вспышку и поясняет:

– Да-а, господам инженерам из Адмиралтейства палец в рот не клади, они его по локоть откусят. Успокойтесь, Александр Фёдорович, в этом деле ни от нас, ни от вас ничего не зависит. Тут Сергей Викторович всё решает, его слово.

В какой-то мере понять недовольство Глебова можно. Раньше он лично во всех моих придумках партнёрствовал, а в этом случае мимо патентов пролетел. А я как-то даже и не задумывался о таком. Не воспринимал настолько всё серьёзно. Наверное, потому, что подсознательно не считал это своей заслугой, да и стыдно было в какой-то мере перед потомками за сворованные идеи. Всё равно это не я придумал-изобрёл, я только выхватил из головы кое-какие воспоминания и подал присутствующим в нужном виде. Так что – оформлять отныне всё на себя? Недостойно это, так мне почему-то кажется. А пусть тогда это будет коллективное изобретение? Точно, это самое лучшее решение и наверняка устраивающее всех здесь присутствующих…

Затянувшееся из-за моих внезапных идей совещание прервали на обед. После чего я уехал на аэродром, оставив отдуваться за себя полковника Глебова. Потому как дальше пошла его основная работа. Нужно было согласовать выполнение новых работ на моём аппарате, скалькулировать потребные расходы и оформить предварительные платежи…



Извозчик проехал мимо караульной будки и высадил меня ближе к самолёту. Я перепрыгнул через неглубокий ров, придавил вниз верхний ряд колючей проволоки и аккуратно перелез через хлипкую ограду. Вот ещё одна внезапная проверка эффективности аэродромной охраны. Проверка-то она проверка, а по сторонам перед проволокой внимательно осмотрелся. А ну как какой-нибудь бдительный солдатик пальнёт сдуру. Риск, оно, конечно, дело благородное, но уж точно не в этом случае. Да и подумал я об этом только тогда, когда уже через проволоку перелез. Хорошо хоть осмотрелся перед тем, как, видимо, спинным мозгом вероятную опасность почуял. Как-то всё голова другим была занята – предстоящими переделками да обучением личного состава. Вот и думай после такого, какой мозг для организма главнее.

К счастью, никто в меня из винтаря не палил, никому я был не нужен. И, вообще, никто другой никому не нужен. Как не было охраны на аэродроме раньше, так нет её и сейчас, даже после моего разговора с Джунковским. Даже немного засомневался – а действительно ли я видел в караульной будке охрану? Или мне это привиделось?

Неужели это дело такое долгое и так просто не решаемое? Да ну, не может быть, чушь же собачья. Что? Так трудно команду отдать и проследить за её выполнением? Делаю в памяти зарубку – в следующий раз обязательно этот вопрос подниму…

Вот и мой самолёт. Боковой люк-дверь распахнут настежь. Заглядываю внутрь, слышу неразборчивое бормотание Михаила за переборкой в пилотскую кабину. Прислушиваюсь. Ага, учёба в полном разгаре. Забираюсь и прохожу вперёд. Все кандидаты здесь. И мои будущие инженеры, и механики, даже Маяковский присутствует. Честно говоря, каждый день ожидаю, что опомнится поэт, надоест ему и форма, и военная служба. И каждый новый день упрямец появляется на аэродроме к утреннему построению. Потому как он хоть и числится кандидатом в мой экипаж, но пока приписан к местной аэродромной команде. Штатного-то расписания у меня пока нет, не сформировали. Вот и ещё одна головная боль в плане.

Здороваюсь, выслушиваю ответные приветствия, интересуюсь успехами будущих подчинённых в изучении матчасти. После чего объявляю о предстоящем полёте и предлагаю будущим специалистам применить изученные теоретические знания непосредственно на практике. То есть подготовить самолёт к вылету. Особо отличившиеся могут подняться со мной в небо. Это единственная возможность, с завтрашнего дня мы снова отправляемся в мастерские. Ну не конкретно мы, я самолёт имею в виду.

Вдвоём с Михаилом осматриваем аппарат, готовимся к полёту. Михаил попутно рассказывает мне местные новости, после чего переходит к наиболее важным вестям с театра боевых действий. Особенно напирает на образовавшуюся паузу в наступлении русской армии:

– И зачем остановились? Пока немцы бегут, нужно гнать их, не останавливаясь.

– Ну, куда гнать-то? – остужаю разошедшегося вахмистра. – Ты предлагаешь оторваться от обозов, от снабжения? Миша, не пори горячку и не говори ерунды.

Отмахиваюсь от пытающегося что-то объяснить Михаила и заканчиваю наружный осмотр самолёта. Чехлы и заглушки сняты, все жидкости заправлены. Жду, пока все желающие залезут внутрь, и поднимаюсь по боковой лесенке. За спиной звучно хлопает защёлка закрывшейся двери.

Ну кто бы сомневался? Весь будущий экипаж впереди собрался, в пилотской кабине. Правда, сразу же дружно освобождают мне проход к пилотскому креслу.