Напряжение на высоте

Хотя искренние ее чувства отразились в резко отъехавшем лимузине, стоило мне выйти у своей высотки. Машины сопровождения даром что не окатили водой из луж.

Мелочно, чтобы обидеть. Но достаточно эмоционально, чтобы подчеркнуть недовольство.

Короткий путь до дверей, впрочем, оказался чуть интереснее, чем обычно.

– Я жду вас уже второй час! – возмущенно обратился ко мне престарелый господин, кутавшийся возле дверей в пальто.

Погода не способствовала хорошему настроению, оттого слегка вымокший мужчина на шестом десятке лет, придерживающий отсыревшую шляпу одной рукой, а кожаный портфель – другой, даже не пожелал подать руку и представиться.

Внутрь – в тепло и сухость холла его не запустили, что вполне логично по нынешним неспокойным временам. Но и не прогнали подальше, а это могло значить пройденную проверку личности и важность его вопроса.

– Вам назначено? – вежливо спросил я, вызвав очередную вспышку гнева.

– Костюбов, Геннадий Олегович, – фыркнул он в ответ, – поверенный княжича Шуйского, Артема Евгеньевича.

– Вот как… – заинтересовался я. – Как он сам?

– Его сиятельство в командировке, – сделал мужчина загадочный взгляд. – Но я был уполномочен задолго до его отъезда. По воле его сиятельства, на Самойлова Максима и Еремееву Нику подготовлены заявки на аттестацию ранга Силы. Две недели назад! – добавил он ворчливости в голос. – И что бы вы думали?! Рекомые персоны не явились на экзамен!

– У нас были дела… – неловко отозвался я, припоминая.

Как же давно это было – словно и не месяцем раньше…

– Дела-а?! – зашелся поверенный ядовитым тоном. – Вы уж простите, молодой человек, но за вас ручался сам его сиятельство! А у вас, вот незадача, дела! И какие же, позволено ли мне будет узнать?! Чтобы самого Артема Евгеньевича так подводить…

– А я – подвожу? – почувствовал я растерянность.

– Бланки – именные, высокоранговые, особого учета, – с укором смотрели на меня. – Вас даже не пригласили на экзамен – вас выдвинули на него от нашего княжества! И вас на нем нет! – искренне огорчался мужчина. – Что о нас подумают, вы можете представить? Что подумают об уважаемом Артеме Евгеньевиче?!

– Я так понимаю, что-то можно исправить, раз вы тут? – приостановил я поток его расстройства.

– У вас есть три дня до закрытия ведомости! – категорично постановил он.

Университетом-то как повеяло…

– На вашу беду, комиссия этого года не станет устраивать дополнительную аттестацию. Но на вашу радость… – сделал он многозначительную паузу, – в городе огромное количество высокородных господ, которых можно заинтересовать в проведении частной аттестации. Вы, я посмотрю, не бедны, – убедительно оглядел он холл моей высотки. – Бланк должны заверить три княжеские печати. На вашу же радость, – вздохнул он вновь, – в городе есть друзья Шуйских. Они предупреждены, но договариваться вам все равно придется. Я дам вам список и рекомендуемые подарки, – заворчал он, расстегивая застежку портфеля.

Благо под козырьком входа мы были защищены от непогоды.

– Подойдет печать любого князя? – на всякий случай уточнил я.

– Из внесенных в гербовые книги империи, – громко дышал он, выискивая среди всех бумаг нужные. – Вот, будьте добры! – протянул он два плотных зеленоватых листа с гербом Шуйских по центру сверху и их печатью возле имени соискателя – так, чтобы оттиск слегка придавливал буквы.

Чуть ниже стояло незаполненное поле ранга претендента и разлинованные строчки для людей, ранг подтверждавших своим именем, подписью и печатью. Место им под это выделялось как бы не в половину листа. Точно такой же – для Ники. Я с интересом принял бланки, благодарно кивнул и пожелал согнуть для удобства.

– Стойте! – всполошился поверенный, заставив меня замереть. – Не сгибайте бланки! Их сиятельства весьма привередливы и могут отказаться от подписи мятой бумаги. Прецеденты случались, молодой человек… – неодобрительно покачал он головой.

Недоуменно пожав плечами, я распрямил бланки вновь. Затем достал сотовый и набрал повтор последнего набранного номера.

– Вернись.

– А вот вам файлик, чтобы не промокли, – бережно предложил Геннадий Олегович, сам же ловко надев его на бланки.

И будто даже слегка успокоился – во всяком случае, мандраж у него над этими бумагами слегка унялся.

А потом и вовсе пропал, сменившись оторопью, когда во всей своей неспешности машины принцессы с императорскими гербами замерли возле входа. Торопливо вышел охранник из головного авто, на ходу раскрывая зонтик и открывая дверь перед принцессой. Величаво вышагнула Елизавета, с видом недовольным, но готовым принимать извинения. Потому что возвращалась она именно за ними – а как иначе?

– А это… – неловко начал поверенный, указав в сторону девушки движением тут же ослабевшей руки.

– Жена.

– Нет, ну тогда можете сгибать, конечно… – задумчиво покосился он на бланки в моей ладони.

– Передашь деду? – протянул я бланки Елизавете.

Та недовольно перевела взгляд с меня на бумаги, словно разочаровываясь в своем возвращении.

– Только тебе доверить могу, – улыбнулся я ей примирительно. – Это для меня важно.

Как и всегда, если на кону – не подвести друга.

Взгляд смягчился.


– Какой ранг вписывать? – с интересом изучила она текст.

– Пусть сам решит.

– Там надо три печати, ваше сиятельство… – задавленным голосом откашлялся поверенный.

– Я вижу, – покровительственно произнесла принцесса, и мужчина притих, чуть сгорбившись.

– Осмелюсь заметить, – робко начал он, обращаясь уже ко мне, – на экзамене обязательно надо выступить и явить технику должного ранга. Заочная аттестация противоречит духу традиции. Воля, конечно, ваша, но порядок нужно соблюсти! – Слегка распалялся он от слова к слову. И словно даже сам испугался своей смелости: – Нет, не мне вам указывать, но…

– Не сомневайтесь, я выступлю в полную силу, – успокаивая мягкой улыбкой, заверил его я.

– Максим, какому деду передать? Князю Юсупову или князю Де Лара? – вежливо ждала все это время Елизавета, чтобы задать уточняющий вопрос и поскорее уйти из непогоды.

– Своему.





Глава 25




Колокольный звон тысячи ста церквей растекался по Москве, то усиливаясь эхом от глади холодных вод у рек, озер и прудов, то тая в лабиринтах плотной застройки; смешиваясь с шумом осеннего леса или пропадая в суете оживленных шоссе. Город встречал двенадцатый час дня – буднично, порою не замечая того факта. Разве что те, кто жил возле часовен, краем уха отличили непривычные переливы в обычно мерном звучании звонниц.

И только народ, что возмущенно толпился у ограждений, не пускавших в этот день никого на Красную площадь, невольно притих от грянувшего в такую серую ветреную непогоду непривычно громкого, торжественного звучания главных московских храмов. Вытянулись вверх высокие, подались вперед – на оцепление и железные решетки – любопытствующие. Но повезло юным и счастливым, с затаенным дыханием смотревшим за происходящим на площади с плеч отцов.

Под торжественный звон на Красную площадь выкатывались тяжелые и удобные черные автомобили с гербами, чтобы ненадолго замереть при въезде у Васильевского спуска, выпустить высокопоставленных пассажиров и скрыться в потоке Большого Москворецкого моста. Много их было, этих машин – иные владельцы старались подкатить поближе к арке Спасской башни, иные распоряжались остановить задолго до храма Василия Блаженного, степенно выходили вместе с небольшой свитой и шли вперед наперекор стылому ветру, задувавшему в лицо.

Семьсот метров пешком до Большого Кремлевского дворца – много ли это? Достаточно ли, чтобы затаить обиду на владельца Кремля, принимавшего ныне только пеших? Или лучше преисполниться уважением к мудрости того, кто не стал решать, чью машину впустить первой. Ведь ежели считаете себя достойным зайти поперед остальных, так ускорьте шаг или же бегите, теряя степенство. Но ежели вы первый и без того, а без вашего слова все равно ничего не решат на общем сходе, то к чему торопиться… Пусть подождут.

За семь сотен метров каждый определит дистанцию от врагов и расстояние до друзей – двигаясь, показательно не обращая внимания на первых, но приветливо отмечая вторых. Колокольный звон не оставит места для разговоров, а общее движение вперед вскоре соберет равных под одной крышей.

Несмотря на пустые руки, все князья несли в Кремль свою правду – ту самую, что в словарях разумно зовется представлением об истине, столь разным у каждого из семидесяти восьми князей.

Хотя, поговаривают, правда всегда одна, но есть в мире сильные, а есть слабые. Есть многочисленные, а есть одиночки, кому суждено смириться с тем, что черное – это белое, если хотят жить. Но у князей империи за спиной была армия, деньги и власть, поэтому впервые для многих становились важны факты, а слова годились как аргумент.

Оставалось еще иное, что идет рядом со всякой истиной, – личный интерес. Этого у каждого из князей было вдосталь, вместе с союзным долгом, добрососедскими отношениями, прихотливыми родственными связями и непримиримой враждой с теми, чья правда будет выглядеть убедительнее. А ведь еще оставались интриги, прямой подкуп и угрозы, увещевания и тонкая политика, не позволявшая согласиться там, где следует по долгу чести, но ведь иногда можно просто смолчать.

Чуть больше тысячи шагов и немного ожидания – и семьдесят восемь князей определят меру всякой правде.

Неторопливо идут владетели, разве что дважды посторонившись за время недолгого пути – пропуская машину принцессы, выезжавшей из родного дома. И во второй раз, прянув в сторону от князя Давыдова, невозмутимо прогарцевавшего к дворцу на лошади. Первая – женщина, второй – гусар… проще обижаться на погоду.

А потом становилось и вовсе не до мелочей жизни. Все, что было до того заготовками планов, наработками аналитиков и шпионов, сталкивалось с реальностью.

Реальностью такой, что размашистое перекрестье на образы святых в Грановитой палате становилось искренним до истовости и прямо отражало опасения в умах. Хотя вряд ли кто услышал бы молитвы, содержащие: «…перессорь их снова, если ты есть!»

Они стояли почти в самом завершении пути, в центре Александровского зала – ожидая, когда откроются двери зала Андреевского и император примет их за общим столом. Но слухи о новом союзе встречали каждого, кто только вступал в Большой Кремлевский дворец. Князь Шуйский, князь Юсупов, князь Панкратов, князь Мстиславский. И даже присутствие подле них князя Давыдова не делало ситуацию ни на гран смешной. Тот баланс противоречий, что был на каждом общем сходе, ныне был переломан о хребет четырехглавого монстра, созданного влиятельнейшими фамилиями. Пятеро против семидесяти трех оставшихся: казалось бы, баланс ясен, но к каждой из этих фамилий можно было смело плюсовать еще троих-пятерых, а то и десяток зависимых, родственных, должных или просто склоняющих голову в уважении.

Для многих, кто просто не мог представить этих людей демонстративно стоящими рядом, весть о новом союзе становилась шоком и недобрым предзнаменованием, потому как если они договорились не отхватывать куски друг от друга, то непременно станут смотреть голодными волками по сторонам. Люди, несмотря на звучные титулы и равное с рекомыми родство, невольно искали плечо друг друга, разыскивая новый полюс силы, к которому можно примкнуть. И таковые нашлись.

В Георгиевском зале центром движения, сочувствия и восхищения являлся князь Черниговский. Глава очень старого рода, восходившего к прямому родству с Рюриковичами, очень уважаемый и влиятельный землевладелец. А еще слухи, переданные шепотком, что в тяжелой папке, которую несет его порученец, – дела такие, что сотрут спесь этим четверым из Александровского зала. И люди к нему тянулись, особенно те, кто осознавал, что в папке найдутся материалы и на него тоже. Ведь за поддержку доброго дела иные прегрешения непременно будут забыты, как поговаривает тот же самый шепоток…

А ведь еще был Владимирский зал, в котором были аккурат те, из-за кого сход и собрался, обозначив повод и право требовать общего сбора. Дело о захвате земель Фоминских побудило многих заявить о бесчинстве князя Панкратова, лютовавшего в далеко не выморочных землях – до принятия официального статуса угасания рода! И уж тем более какое хамство, поперек других уважаемых князей, которые тоже не прочь поделить и разграбить бесхозное.

Но ставки их, откровенно говоря, бились представительностью новых союзников князя Панкратова, оттого многие сочувствовавшие (и завидовавшие) ныне склонялись к тому, чтобы уйти в Александровский зал. Или же в Георгиевский, потому как любой силе был необходим противовес, а эти откровенно таковым не смотрелись. Поговаривали, что тихонечко ведутся переговоры между «Владимирскими» и «Георгиевскими» – и это уже смотрелось весомо…

Но были и другие многие, кто ценил свое имя, влияние и вдобавок полагал себя слишком мудрым для участия в дешевых интригах на вторых ролях. Оттого они попросту бродили по иным залам, палатам и галереям, демонстративно отрицая наличие каких-либо союзов. Потому как ежели стороны внезапно будут равны, то бороться они будут за тех, кто ни к кому не примкнул, а раз так, то зачем это делать сейчас, без гарантий и бесплатно?

Впрочем, Долгорукий и Оболенский, Шереметев и Галицкий, да еще под два десятка влиятельных фамилий могли и сами стать новой силой – и вполне станут, ежели найдут для этого удобный момент. Ведь каким бы жарким ни был спор, император найдет возможность дать им слово – если они того захотят. А уж там найдутся подходящие доводы, чтобы князья вновь вспомнили о ценности своей рубахи возле тела и тех столпах общества, которых следует держаться, чтобы сохранить свое, откусить немного чужого – или хотя бы не дать это сделать другим.

Словом, хотя шубы на княжьих плечах редко отличались мехом, в одних залах пахло битым зверем, а в других – хищником.

А еще вдобавок в Александровском зале пахло вкусным коньяком.

– Давыдов, имейте совесть! – зашипел на коллегу князь Панкратов, страдальчески поглядывая на будто ненароком отвернувшегося к колонне гусара.

– А что случилось? – тут же развернулся тот, сверкая глазами и хорошим настроением.

– Вы можете не пить хотя бы пару часов?!

– Если я буду трезв, всем станет страшно, – мудро отметил Давыдов, притрагиваясь к левому усу. – Общество должно видеть постоянство!