Непобедимое солнце. Книга 2

Я пожала плечами.

— Мы все время разные. Какое наше «я» перевоплотится? Какое из настроений? То, в котором мы умрем? Но люди обычно умирают в очень плохом настроении… Если бы они такими перевоплощались, это был бы ужас.

— Я думаю, — сказала Со, — что здесь имеется в виду другое.

— Что?

— В людях на самом деле мало индивидуального. Они видят одинаково, слышат одинаково, чувствуют одинаково. Быть человеком означает просто иметь человеческие органы чувств и создаваемый ими опыт. Этот опыт стандартен по своей сути — между людьми, когда они ни о чем не думают, нет никакой разницы… Когда они смотрят сериалы, ее тоже не слишком много.

Она вдруг засмеялась.

— Что? — спросила я.

— Если прочитать описание мужского оргазма, оставленное Марком Аврелием, делается ясно, что и в те годы продвинутые умные мужчины считали ценность такого переживания крайне низкой… Увы, мы с тобой не можем оценить это наблюдение в полном объеме.

— Только косвенно, — кивнула я.

— Люди взаимозаменяемы. Какой смысл в перерождении соковыжималки? Проще купить новую и начать с нуля. Любая соковыжималка делает одно и то же — гонит сок. Будет перемолотая кожура, будут липкие пятна. Зачем нужна память старой соковыжималки? Разве кому-то важна конкретная форма прошлогодних пятен?

— Пожалуй, — согласилась я.

— С другой стороны, есть некоторые наборы умений, знаний, особые разновидности опыта, накапливающиеся очень долго. И они, похоже, сохраняются во времени. Это как бы программы, загружаемые в новый компьютер. Почему Моцарт начинает прекрасно играть с младенчества? Или молодой математик решает в уме задачи, которые его родителям трудно даже объяснить? Откуда это берется? Я думаю, что перерождаются именно программные ядра — они выбирают новых людей в качестве своих носителей. Реинкарнация — это не то, что Петя стал Хуаном, а свежий след в культуре или истории, который оставляет такая программа. Заново воплощается не человек, а проявленная через него сила… Хотя и личные свойства людей могут к этому иногда примешиваться. Кендра, кстати, считает так же.

— Значит, — сказала я, — Элагабал тоже мог переродиться? В смысле, оставить будущему эту свою способность управлять Камнем?

— Конечно. Именно ее мы и ищем… Вернее, ты ищешь. Кстати, ты еще не получила знак? Может быть, тебе снился какой-нибудь вещий сон?

Со глядела на меня с легкой тревогой — и я ее понимала. Я говорила ей, что умею читать знаки, которые посылает мир. Именно так мы встретились с ней в Стамбуле. Но она, кажется, не слишком доверяла этой моей способности.

— Еще нет, — ответила я. — Но я уже знаю, что делать.

Я сказала правду. Именно этот разговор и подал мне спасительную мысль.

Все это время я надеялась, что получу от мира какое-то указание. Но я ждала его днем. А почему, спрашивается, не ночью?

Мне нужно было найти человека, способного управлять Камнем — то есть делать то же самое, что Элагабал. Возможно, этот человек был самим Варием в новом обличье — хотя бы в том смысле, о котором говорила Со. После разговора с мертвым Фрэнком я могла допустить что угодно.

Если Варий — или какой-то его сохранившийся аспект — живет и сегодня, он должен где-то находиться. Люди всегда где-то находятся.

Почему, спрашивается, я не могла спросить самого Элагабала о том, как мне его найти? Я же видела его во сне почти каждую ночь.

Я, правда, ни разу не говорила с ним. Я или переживала его жизнь как свою, когда засыпала в маске Солнца, или смотрела что-то вроде фильма с закадровыми комментариями, когда надевала маску Луны… Но все-таки способ задать вопрос должен был существовать.

Я провела несколько часов, читая наставления по работе со снами, найденные в интернете. Главная их мысль была отлично известна мне и так: засыпая, следовало настроиться на получение ответа. Каким образом? А просто сделать это, и все, объясняли руководства. Как говорится, «джаст дует». И я в конце концов решила сделать именно это, не задумываясь о техниках и методах.

Но я не знала, какая маска поможет здесь лучше — поэтому меняла их.

«Варий Авит, где ты? — шептала я, засыпая. — Где мне тебя найти? Как?»

На второй день этих опытов мне приснился сон, который я уже видела прежде. Варий в пурпурной военной тунике чертил что-то красным грифелем на стене. Я часто видела, как он пишет — иногда на восковой табличке, иногда на грифельной доске — но никогда не обращала внимания на слова, потому что не понимала их.

В этот раз я постаралась запомнить их и записала на бумажке, как только проснулась.

Varius Avitus Adero



Варий Авит — это было имя. «Adero» на латыни означало «я там буду». Или даже «я нахожусь там». Прямой ответ на мое вопрошание.

Не хватало только самого главного — где?

Я увидела этот сон еще несколько раз. Все повторялось: Варий (здесь он не был еще императором) писал эти слова красным грифелем на белой стене, покрывая продолговатыми латинскими буквами все доступное пространство.

Правда, в тексте встречались разночтения. Иногда Варий писал сокращенно, как древние цезари на монетах: VarAvAdero. Иногда надпись становилась еще короче: VarAdero или AvAdero.

Я могла бы еще месяц размышлять, где будет Варий, а где Авит — но, к счастью, догадалась спросить совета у олигархов Кремниевой долины.

Слово «VarAvAdero» никакого смысла для гугла не имело. Слово «AvAdero» — тоже.

«VarAdero» было… курортом на Кубе.

Бабах. Бинго!


Это могло быть и совпадением, конечно — но разве бывает хоть один знак, который нельзя назвать просто совпадением? Знаки и есть совпадения, которым мы придаем значение, наполняя их смыслом.

— Я получила знак, — сказала я Со на следующее утро.

— Ты уверена?

— Уверена на все сто.

И я рассказала про свой сон.

— Хорошо, — ответила Со. — Это убедительно. Собирайся в дорогу.

Вечером, чуть не спугнув Леву (тот ушел за пять минут перед этим), меня навестил Тим — и у нас произошел совершенно поразивший меня прощальный разговор. Честное слово, от американского инвестора я такого не ожидала.

— Завтра мы остановимся на Тенерифе, — сказал он. — Со говорит, ты полетишь на Кубу?

— Да, — ответила я.

— Var Adero, — в два отчетливых слова произнес Тим. — Будем надеяться, что Варий тебя встретит…

— Будем, — сказала я. — А можно вопрос офф-топик?

Тим кивнул.

— Вот эти ваши гости-буддисты… Вы к ним серьезно относитесь? По-моему, вы над ними угораете.

— В каком смысле?

— Ну они идут по древнему духовному пути. Вы в такое верите? Или они для вас просто клоуны? Вы вообще верите в духовные пути?

Тим еле заметно ухмыльнулся — и я поняла, что он переключился в свой ночной модус: со мной говорил уже не Tim, а Fay.

— Все духовные учения, — сказал он, — пытаются приватизировать нечто такое, что совершенно вне их разумения и власти. Мало того, их приверженцы ведут себя так, будто они эту власть имеют. Словно дикари, которые по очереди забираются на огромную гору и вопят: я бог горы! Я! А гора про них даже не знает. Конечно, эти люди клоуны. Кто же они еще?

— А что вне власти человека?

— Все, — улыбнулся Тим.

— Не понимаю.

— Бывает два духовных пути, — сказал Тим. — Вернее, два их типа. Первый — это то, чем занимаются Кендра с Винсом. Выйти за пределы слов, рассечь реальность на атомы, поднести к ней такую мощную линзу, чтобы все знакомое исчезло и осталась только невидимая обычному человеку фактура. Многие думают, что при этом понимают все про человеческую жизнь. Ну да, они видят кирпичи, из которых она сделана. Это интересно, странно и чудесно. Можно изучать эти закоулки всю жизнь. Но если ты исследуешь кирпичи и швы с раствором, разве поймешь что-то про архитектуру дома? Или про то, кто и зачем его построил?

— То есть они идут не туда?

— Я так не говорил, — сказал Тим.

— А второй путь?

— Это вообразить дом, где ты якобы живешь. Придумать такую архитектуру, какая тебе понятна и нравится. А потом научиться видеть ее поверх любой кладки. Вцепиться в какую-нибудь идею или легенду, и так пропитать ее своей верой, что она станет твоей персональной истиной. Одни дружат с тибетскими духами, другие с девой Марией, третьи с Шивой. Даже встречаются с ними в укромных местах. Это значительно проще, чем первый вариант, но толку еще меньше. Самая добрая галлюцинация — это всего лишь галлюцинация.

— Какой из путей тогда правильный? — спросила я.

— Просто расслабься, девочка. Человек не может ходить по путям.

— Почему?

— Да потому, что он прибит гвоздиком. Единственный путь, по которому он действительно перемещается, заключен в его судьбе, а судьба заключена в теле. Родился, вырос, состарился, умер. Других духовных путей нет.

— Как нет? Ведь по ним же идут.

— Человек может полагать, что он куда-то идет. Как малыш на качелях воображает, что летит на самолете или скачет на лошади. Когда он слезет, будет не слишком важно, куда он скакал и с кем сражался. Искатель на духовном пути — такой же дурачок на качелях… Люди — это живые нитки, которыми сшита реальность. Какой у человека может быть путь, кроме того, чтобы просыпаться утром и засыпать вечером? Ты не досмотрела жизнь Элагабала. «Нитки» — это не мое сравнение, а его. Надень маску и увидишь сама. Есть момент, где он очень отчетливо это понимает…

— Что — это?

— Вот ты появилась, описала свою траекторию в жизни и исчезла. Тебя больше нет, но ты что-то собою связала, соединила, скрепила. Рассасывающаяся нить, как при хирургической операции. Тобою сшили ткань творения — нечто такое, о чем ты даже не имеешь понятия. В чем смысл нитки? В чем ее назначение? Да просто в том, что это нитка. Но каждая нитка при этом думает, что все дело в ней, потому что у нее самая красивая попка в инстаграме.

— У меня не самая, — ответила я.

— Я не про тебя… — он вдруг поднял руки, словно понял, что сказал ужасную бестактность, — то есть про тебя, конечно, извини старого дурня, хе-хе…

— Пожалуйста, говорите серьезно.

— Если серьезно, то большинство в этом мире тянет свою лямку и не задает лишних вопросов. Я имею в виду, о смысле происходящего. Они этот смысл и так понимают — вылечиться от грибка и расплатиться с ипотекой. Но некоторые визжат как поросята — не хочу, не буду, все абсурдно и страшно. Поэтому придумали эти самые духовные пути. Прогулялся немного у себя в голове, успокоился и опять впрягся. Так что давай, впрягайся. Это и есть путь…

Он довольно ухмыльнулся.