Непобедимое солнце. Книга 2

И никому в городе не нравилось, что я свез все святыни в одно место и вверил их новому богу: даже Аквилия была зла на то, что огонь Весты горел теперь в Элагабалуме. С этим пока мирились, хотя бабка была очень недовольна моими, как она говорила, «причудами».

Но жениться на весталке? Такого в Риме не делал еще никто. Меня за это возненавидят и солдаты, и простой люд. Значит, моя предписанная богом судьба — смерть.

Но разве у кого-то в мире бывает иная?

Я не боялся умереть, потому что Камень уже показал мне суть жизни: смерть есть лишь прекращение непосильного труда, навязанного богами небытию.

Кроме того, я презирал сенаторов и знал, что самая незамысловатая демагогия склонит их к чему угодно — не аргументами, а возможностью скрыть свою трусость за пристойно звучащим объяснением.

— Отцы сенаторы, жрецу пристало жениться на жрице, — сказал я им. — От такого брака Рим получит детей, подобных богам. Солнце берет в спутницы Луну, а его высший служитель выбирает своей подругой весталку Аквилию…

Они молчали, запахнувшись в свои старомодные тоги. Им нужно было больше аргументов, чтобы спрятаться в них как в кустах.

— Августой мы называем супругу принцепса, — продолжал я, — по имени божественного Августа. Это имя происходит от авгуров, гадателей по полету птиц. Какое имя может подойти Августе лучше, чем Аквилия — «орлиная»? Боги не посылают таких знамений зря — наш союз предначертан свыше!

То, что наш союз предначертан свыше, было чистой правдой, но знать все подробности сенату незачем.

— Вижу по вашим лицам, как вы счастливы и воодушевлены, отцы сенаторы. И, чтобы ободрить вас еще больше, я подарю вам то, что, по вашим словам, радует вас сильнее всего на свете — мой танец…

И я дважды хлопнул в ладоши своему флейтисту.

Не знаю, танцевал до меня кто-то в курии или нет. Калигула был скромнее — он для своей ночной пантомимы все же вызывал сенаторов к себе во дворец. Может быть, движения метавшегося по курии Цезаря походили на танец — такой пляшут иногда смертельно раненные на арене бойцы, и длится он недолго.

Сенаторов я, конечно, не боялся. Но после этого дня я удвоил охрану и три месяца ублажал народ угощениями и гонками колесниц.

Аквилия согласилась сразу. Она призналась, что полюбила меня еще в тот день, когда увидела на Палатине мой восточный портрет, посланный из Никомедии сенату.

— Даже если меня зароют в землю, — сказала она, — я не буду об этом жалеть.

— Тебя не зароют в землю, — ответил я. — Тебя вычеканят на монетах. А если меня убьют и тебя захотят судить за нарушение обета, ты скажешь, что подчинилась приказу сената. Ты ведь не могла нарушить закон.

— Разве это приказал сенат?

— А разве еще нет? У меня есть предчувствие, что он вот-вот это сделает.

Получить от сената такой приказ, конечно, не составляло труда. Жизнь в Риме хороша тем, что все чудачества императора сразу же получают надлежащую юридическую базу — этим мы и отличаемся от варварских восточных деспотий, даже не понимающих, что такое верховенство закона.

Аквилия была прекрасна и чиста. Назвав ее когда-то последней девственницей Рима, я не так уж далеко отошел от истины. В ее чистоте была такая сила, что рядом с ней я тоже ощутил себя чистым и новым — как будто стал на пять лет моложе. Она была старше, я куда опытней — и это нас уравнивало.

Камень сделал мне прекрасный подарок. Мне ведь было уже почти семнадцать, и Венера больше ничем не могла меня удивить — «ни спереди», как острил мой приятель Иерокл, «ни сзади». Я и не подозревал, что моя пресыщенная, утомленная и многоопытная душа способна так сильно полюбить. Мне даже неловко было за те смешные чудачества, которые я называл любовью прежде.

Аквилия, как все весталки, коротко обрезала волосы — и по моей просьбе продолжала носить жемчужную ленту на голове после того, как стала моей женой. Вскоре после того, как ее профиль выбили на монетах, такая прическа вошла в моду. Какой сестре не хочется походить на сестерций? Таких в Риме нет.

Аквилия была единственной, кому я рассказал про свои разговоры с Камнем — и даже про то чудесное и неописуемое, что было мне открыто.

— Ты стала моей не по прихоти, — сказал я ей. — Ты стала моей по выбору Камня.

Я думал, эти слова ободрят ее — но она разозлилась. А потом заплакала.

— Я предпочла бы стать твоей по твоему собственному выбору. Как угодно безрассудному. А теперь я не знаю, любишь ты меня или нет…

— Если бы я не любил тебя, — ответил я, — Камень не связал бы наши судьбы… Камень и я — одно и то же.

На самом деле в глубине души я подозревал, что просто станцевал всю эту историю перед Камнем от начала до конца, и сам исполнил в ней все роли. Камень не противился — только щурил насмешливо свой черный глаз.

Аквилия полюбила меня, увидев присланный из Никомедии портрет. Я понял, что влюбился в нее в тот день, когда она обиделась на мою шутку про девственность — и невыразимо чувственно провела ладонью по груди.

Но вот какая мысль смущала меня: если бы маску выбрала другая известная мне красавица, домыслил бы я точно так же, что тайно любил ее прежде и встреча наша была предопределена? Ответа я не знал, и Камень тоже помалкивал. Видимо, такой вопрос кажется богу глупым.

Я решился на то, чтобы немного изменить маски — эту идею мне подал ночной танец в храме.

Когда Камень везли в Рим, от него откололся крохотный кусочек, размером с две фаланги пальца. Виновных казнили, но было непонятно, что делать с осколком. Возникал вопрос, как его почитать: наравне с Камнем или иначе?

Представив, какая орава демагогов и философов начнет кормиться на новой религиозной проблеме, я скрыл случившееся. Теперь же я спросил у самого Камня, как поступить с его осколком. Маски, ответил Камень. Обе? Обе.

Я вызвал хорошего ювелира, взял с него слово хранить тайну — и он разделил осколок на две части, оправив каждый в такой же сплав серебра с золотом, из какого были изготовлены маски. Затем он прикрепил камни ко лбу каждой из них. Сделано все было соразмерно и изящно, но вместе с тем прочно и надежно, как на военном шлеме. Казалось, маски были такими с самого начала.

И все же я не понимал, отчего мой родитель предпочитал заниматься любовью в маске. Ответ предложила остроумная Аквилия:

— Сам Каракалла с щетиной на щеках был довольно уродлив. Ну, некоторые считали что он грубо и по-солдатски красив, но не всем такая краса по нраву. Наверно, он не хотел пугать любовников своим безобразием.

— Да? — спросил я. — А зачем он надевал на них маску Луны?


— Он жил среди солдат, — ответила Аквилия. — С ними большей частью и спал. А где ты видел красивого солдата? Их в первый же год службы так зажаривает солнце, что на их лица страшно смотреть… Венерины маски — походная амуниция великого завоевателя.

Это было, конечно, смешно. Но вряд ли годилось в качестве объяснения.

— Меня тоже зачали в этих масках, — сказал я. — Мне рассказывала мать.

— Она говорила почему? — спросила Аквилия.

— Она считала это игрой. Принцепс играет в бога. А его подруга играет богиню.

— Давай поиграем тоже…

Аквилия предложила это сама.

Поразительно, но после того, как мы в первый раз надели маски на любовном ложе, что-то в нашем союзе изменилось.

— Теперь я знаю, каково это — танцевать перед Камнем, — сказала Аквилия. — Я сейчас танцевала вместе с тобой. И я увидела будущее, Варий. Оно ужасно.

— Я тоже видел его, — ответил я. — И сейчас, и раньше. Мне предсказывали еще в детстве, что я взлечу высоко и умру молодым от лезвия. Но ничего ужасного здесь нет, потому что это не мое будущее и не твое. Это всего лишь узоры на шелке. Ты разве не поняла?

— Нет, — сказала Аквилия. — На каком еще шелке?

— Мы с тобою просто…

Я хотел рассказать ей про шелковых червей, про катушки с цветными нитями, про странную и жуткую для смертных глаз суть мира, показанную мне Камнем — но в последний момент решил промолчать. Облечь это в слова, тем более в ясные ей слова, было бы трудно. Аквилия, скорей всего, подумала бы, что я тронулся умом от своих излишеств. Так вокруг считали многие.

— Ты увидишь сама, — сказал я. — Когда Камень захочет.

— Я уже все видела. Ты лежал на земле мертвый в лагере преторианцев.

— Я стал императором в солдатском лагере, — ответил я. — Там же я перестану им быть. Разве такой узор не прекрасен? Но я не думаю, что умру в лагере. Успокойся.

— И еще я видела вот что… Эти маски… Они нас переживут. Они уйдут далеко в будущее, в них будут любить друг друга самые разные люди. Через них станут обращаться к Камню. И находить тех, кто должен перед ним танцевать. Но самое главное, я видела, что они помогут нам встретиться снова. Хотя это будем уже не мы… Поразительно. Поразительно и невероятно. Тебе не страшно, Варий?

— Конечно, страшно. Но и весело. И еще…

Я вдруг подумал, что ничего объяснять не надо. Совсем ничего. Пусть постепенно увидит сама. С масками это просто.

— Что?

Надо было ответить.

— Называй меня не Варием, а Антонином.

— Ты этого хочешь?

— Да. А чтобы тебе было проще, я сделаю тебе подарок. Особое императорское украшение.

Она сразу позабыла все на свете.

— Что это за драгоценность?

Я в шутку показал ей торчащий из кулака палец, как делают греки, когда хотят обидеть того, с кем спорят.

— Женщины любят драгоценности, но побрякушки можно получить от кого угодно. Я же дам тебе нечто такое, что не подарит больше никто.

Она улыбнулась, и я понял, что ее страх окончательно прошел.

— Что ты хочешь мне подарить?

— Я дам тебе новое имя. Теперь ты будешь зваться, э-э-э… Юлией.

— Юлия, — повторила она, словно пробуя это слово на вкус. — Юлия. Это в честь твоей бабки Домны?

— Это в честь тебя. И давай наконец веселиться. Придумаем что-то необычное, устроим морскую битву в цирке, или, как философы, наедимся опиума… Чему учит нас Гораций? Carpe diem[18], Юлия.

— Carpe diem, да, — повторила она. — До чего же ты любишь разные маски, Варий… Прости, я оговорилась. Антонин.

— Почему разные? — спросил я.

— На тебе опять больше косметики, чем на мне…

И я услышал ее легкий счастливый смех.