Непобедимое солнце. Книга 2

— Чтобы спасти мир. И мы его спасем…

— Как вы нас нашли? — спросила я.

— Твой телефон — это трекер. Я посылал тебе линк, помнишь? Материалы по Руми. Там были не только клипы.

Гекчен старался выглядеть решительно и грозно, но явно был напуган. И это меня не удивляло, потому что он говорил, а мир продолжал сворачиваться. И это не было галлюцинацией, а ощущалось непосредственно и прямо.

— Все равно вы опоздали, — сказала я.

— Что это? — спросил Гекчен. — Ты тоже чувствуешь?

— Да. Наоми должна была уничтожить мир. А потом — может быть — создать на его месте новый. Похожий, но другой. Так делают уже давно. Всю историю. Но вы ее убили. Вы дали ей разрушить мир, но не дали создать новый.

— Тогда надо уничтожить Камень. Разрушить его, и все остановится.

— Ничего не остановится, — сказала я. — Вы разве не понимаете? Все кончится. Нас тоже скоро не будет.

Гекчен больше не хотел меня слушать. Он стал что-то объяснять своим подручным. Сперва они спорили с ним, но быстро перестали — видимо, они тоже ощущали ускоряющуюся трансформацию.

Гекчен их убедил.

Есть такая народная примета: когда здоровые бородатые мужики начинают быстро повторять «Аллаху акбар», жди неприятностей. Происходило именно это. Они пошли к Камню, стараясь не наступать в кровь. Я встала и попятилась к выходу из зала. Гекчен сделал мне знак остановиться. Когда знак подают стволом, это действует.

Подойдя к Камню, они прижались к нему с разных сторон и взялись за руки, словно туристы, меряющие скалу в обхват.

— Мы пришли сюда умереть, — сказал Гекчен. — И мы умрем, но захлопнем за собой дверь к погибели. А ты, если останешься жить, расскажи людям, что здесь произошло на самом деле… Чтобы очистить память и имя Ахмета Гекчена.

Он повернулся к своим бандюкам и что-то скомандовал. Бормотание «Аллаху акбар» стало громче и быстрее, и я, уже не скрываясь, попятилась за колонну. В этот самый момент там, где они стояли, сверкнуло и грохнуло.

Меня хлестнуло по щеке чем-то горячим, и я упала на пол. Сначала я думала, что мне разорвало лицо — оно было все в крови.

Но у меня ничего не болело, и я поняла, что это кровь одного из нападавших.

От них вообще не осталось никакого заметного следа, только в одном месте на иссеченных плитах пола лежала кроссовка, покрытая штукатурной взвесью. Раньше она была черной, теперь стала почти белой.

Камень был изувечен — его сильно побило осколками, и он треснул, расколовшись на две половины. Но он все еще сохранял свою форму. А вот статуи, стоявшие вокруг него, повалились на пол и раскололись.

Но реальность продолжала сворачиваться — если, конечно, такой глагол применим к тому, что происходило с миром. Надвигалось какое-то цунами наоборот, вокруг меня сжималось кольцо — словно к Камню со всех сторон неслась высоченная волна, и я уже чувствовала ее тень и гравитацию.

Я понимала теперь, что это такое — разделение материи и духа. Дело было не в материи. Дело было исключительно в духе, переставшем притворяться материей. Но, самое страшное, он больше не притворялся и духом тоже.

Я не могла ни о чем связно думать. Что-то происходило со словами и их значениями — они больше не отражались в мире, а превратились в какие-то прозрачные разноцветные протуберанцы, которые по привычке все еще перебирал мой ум. Но они не значили почти ничего.

Сейчас волна сойдется, и… что будет? с кем? что случится потом? чем все кончится? эти вспышки вопрошаний больше не имели смысла, они даже смешили своей неприменимостью к тому, что надвигалось.

Я увидела богов. То самое, что видел Элагабал, бесконечно древние вихри воли, воронки, ведущие к центральному небытию в сердце каждой из них. И такая же воронка сворачивалась сейчас вокруг меня.

Потом воронки исчезли, и я различила прозрачные фигуры Со и Тима, висящие над разбитым Камнем. Они больше не делали вид, что на чем-то стоят. Со улыбалась. Тим был мрачен. Эоны смотрели на меня. Они ждали.

И тогда я поняла, что решать придется мне.

Я могла и должна была танцевать перед Камнем. Для этого еще оставалось время.

Пошатываясь, я подошла к Камню. Первый взрыв выбил большой кусок в самом его центре, и впадина действительно напоминала глядящий на меня подбитый глаз. Глаз Элагабала. Разрезанный на две части трещиной, как в «Андалузском псе».

Думать было трудно — и я стала танцевать.

Тот самый танец, который столько времени репетировала в Москве перед своей поездкой. Танец запасной бабочки из психоделического балета «Кот Шредингера и бабочка Чжуан-Цзы в зарослях Травы Забвения».

Вот и пригодилось, повторяла я про себя, чтобы не бояться, вот и пригодилось… Надо же как сложилось, вот тебе и запасная бабочка.

Я успела дойти до того места, где бабочка начинает делать крылышками как Ума Турман в «Криминальном Чтиве», когда невообразимая волна, несшаяся со всех сторон к Камню, сомкнулась, и мир ужался — сначала до меня, а потом волна прошла еще дальше к центру, стала точкой, и даже эта точка обвалилась бесконечно глубоко внутрь себя самой.

И тогда я заглянула туда, где не было ни меня, ни чего-то другого.

Вот что видели Наоми и Элагабал.

Вот оно, совершенное и спокойное, неизменное, по ту сторону всякого опыта.

Эмодзи___________________________.png






…золотая фигурка танцевала в лиловом облаке, и мы глядели на нее вместе с Со. Так это была я сама? А почему нет, ответила Со. Кто сказал, что женщина не может быть Шивой? Я засмеялась. Со смеялась вместе со мной, и это продолжалось долго. Главная Песня, сказала она, вовсе не песня, которую поет бог. Эту песню поешь ты. Ты сама в тайном храме своей души решаешь, быть миру или нет. Ты выбираешь, дать миру еще один шанс, или нет. Это твой мир. Он существует только потому, что ты так хочешь, и ты всегда можешь выключить проектор, который его создает. Твоя душа так захотела — быть тем, чем она стала. Она отдыхает здесь от своего всеведения и всемогущества. Поэтому не завидуй тем, кто велик и силен. Они невероятно нелепы. Вселенная — вовсе не то, что пишут в учебниках по астрономии. И не то, что говорят попы. Каждая душа создает свой мир, но все души, как нити, переплетены друг с другом… И все они — одна и та же нить, одна мгновенная бесконечность, одна и та же заблудившаяся в себе пустота, одна неразделимая боль и радость. Ты хочешь, чтобы это было? Или ты хочешь, чтобы этого не было?

Вопрос был обращен ко мне.

Я хотела, чтобы это было.

Со печально улыбнулась. В твоем мире больше не будет старушки Со, сказала она. Не будет злобного Тима, не будет Камня и масок… Все будет по-другому. Так же, но по-другому… Ну хоть маски пусть останутся, попросила я. На память. Думай, о чем просишь, ответила Со. А то ведь правда это получишь. Со, прошептала я, пожалуйста — можно мне опять тебя увидеть? Увидишь, сказала Со. Если сумеешь узнать. А теперь создавай новый мир. Как, спросила я. Как хочешь, милая, засмеялась Со и исчезла.

Значит, Камень еще работает? Но как мне создать мир? Что это вообще такое?

Наверно, то, что рассказывают мне органы чувств.

Чтобы у меня были органы чувств, нужно тело. Я помню, каким оно было. Пусть будет таким же.

Руки… Руки, где вы?

Я провела бесплотным вниманием по тому месту, где полагалось быть правой руке — и пустота ответила легкой электрической щекоткой, уже откуда-то мне знакомой.

Я прошлась по левой руке, потом по животу и ногам.

Теперь у меня были ноги. Они оказались сложены в полулотос, словно я сидела в магическом цветке — или сама этим цветком была: я чувствовала контуры своего тела по приятной электрической дрожи, чуть отстающей от луча моего внимания.

Я переместила внимание вверх по спине, по шее — и из той же самой щекотки возникла моя голова. Сначала затылок, потом щеки и лицо.

У меня были глаза, уши и нос — чтобы убедиться в этом, я специально изучила их электрические пинги в мельчайших деталях. Значит, я могу видеть и слышать… То есть, догадалась я, бесконечно расширить себя во все стороны, потому что «видеть» и «слышать» — это то же самое. И, как только я поняла, я сразу это сделала.

До меня донесся низкий и глубокий звук гонга.

Я почувствовала легкую эйфорию — словно миг назад совершила что-то важное, что-то самое главное.

Конечно! Я заново создала весь этот гребаный мир… Хотя очень и очень авторитетные источники предупреждали, что делать этого ни в коем случае не надо.

Я открыла глаза. На мне были эластичные штаны для джоггинга и майка. Я сидела в большом прохладном зале, и вокруг меня были женщины, в основном азиатки. Через проход сидели мужчины. Европейцев и азиатов примерно пополам.

Я знала это место.

Я провела в этом зале уже много дней.

Ну да, конечно — я же была на ритрите! На ритрите по Гоенке. В Таиланде, в трех часах езды от Бангкока. Далеко от моря. В самой настоящей азиатской глуши.

Зал понемногу зашевелился, люди начали вставать — и я поняла, что это была последняя обязательная медитация за день. Я аккуратно поднялась, размяла затекшие ноги — и вышла из зала на вечерний воздух.

Мои тапочки стояли там же, где я оставила их час назад.

Я знала, куда идти — мое временное жилье было в одном из одноэтажных жилых блоков в ста метрах от зала. Через минуту я оказалась у себя в гнездышке.

Это была уютная одноместная келья с душем и потолочным вентилятором, с москитной сеткой во всю стену и окном странной конструкции, похожим на стеклянные жалюзи: можно было открыть их для воздуха или полностью закрыть. За окном был пруд с лотосами, и, пока я переодевалась, там несколько раз плеснула рыба.

Я легла на узкую лежанку и стала соображать, что происходит.

У меня была отчетливая память о времени, проведенном в этой комнатке. Ритрит уже кончался: сегодня был последний полный день. Я жила здесь, спала на этой лежанке. Вставала рано утром, еще затемно — и вместе со всеми ходила в тот самый зал, откуда только что вернулась.

Мало того, я успела полюбить это место. Его построили как нечто прямо противоположное повседневному миру — и мир действительно остался по ту сторону пруда, далеко за моим окном…

Воздух был теплым, но я не ощущала жары. Наоборот, пруд и зелень источали ту особую тенистую свежесть, которая при попытке воспроизвести ее в северном ландшафте становится холодной сыростью. Но здесь, на юге, это было восхитительно — словно бы природа сшила специально для человека маленький и прохладный зеленый кокон.

Мне не хотелось ни о чем думать, до того было хорошо. Я уже и не помнила, когда последний раз так наслаждалась каждой проходящей секундой. Может быть, в раннем детстве?

Мне хотелось спать, но надо было сделать еще одно дело — и я заставила себя принять душ, чтобы не заморачиваться рано с утра. Это было одной из моих здешних привычек.

В ду́ше произошла еще одна странная вещь. Поглядев на себя в зеркало, я даже отшатнулась. На моем плече появился рисунок.

Это был стилизованный лев. Татуировка.

Которую, как я тут же вспомнила, я сделала в Бангкоке прямо перед ритритом — причем не на память о канадском Леве, а просто потому, что мне понравилась картинка в окне татуировочного салона. Такой волшебный азиатский зверь. Так называемый сингха.

А следующие четыре дня я проклинала себя за это, потому что плечо невыносимо болело во время медитаций. Мало того, уже пригрев животное почти у себя на груди, я с неудовольствием выяснила, что такой же точно лев живет на этикетках самого популярного в Таиланде пива. Оно так и называется: «Сингха».

Вот так. Всю жизнь смеялась над дурами, которые набивают себе иероглифы, значащие что-то вроде «быстросуп» и «бакалея», из-за чего на них ходят посмотреть все китайцы на пляже — а теперь сама стала ходячим баннером тайского пивандрия. И если я когда-нибудь вернусь к Егору, он, должно быть, будет посыпать это место солью и долго лизать. Но только я не вернусь.

Впрочем, сингха мне нравился. Во-первых, он маленький, практически котенок. А во‐вторых, мы с брендом как-нибудь его поделим. Будем считать, что это desology. Чрезвычайно продвинутая и развитая девушка иронизирует по поводу того, что даже ее изящная личность в конечном счете сформирована усилиями маркетологов. Которые, естественно, выдают себя за свободных мыслителей, бесстрашных культуртрегеров, продвинутых эстетов и прочих корпоративных анархистов.

Я действительно провела здесь почти десять дней. Мне это не снилось.