Непобедимое солнце. Книга 2

Видимо, водитель узнал какую-то знакомую буддийскую финтифлюшку — подойдя к флагам, он сложил руки перед грудью и благоговейно закрыл глаза. Какой жадный, подумала я, полно своей чародейной силы, а он еще на чужую зарится. Чаевых не будет.

Наконец мы все-таки тронулись.

Машина выкатилась за ворота, проехала мимо длинного забора из проволочной сетки и вырулила на трассу. Впереди была жизнь.

Ганс-Фридрих заметил, что я гляжу на металлического монаха под колпаком.

— Похоже на электронную лампу, правда? — сказал он. — У этих ламповых монахов такая же функция. Улавливать растворенную в пространстве благодать, усиливать и транслировать на владельца.

— Я догадываюсь, — ответила я. — Но они, наверно, не всегда работают.

Водитель хихикнул под маской. У него устройство, видимо, функционировало отлично.

— Как прошел твой ритрит? — спросил Ганс-Фридрих.

— Круто. Просто невероятно круто. А ваш?

— Как обычно, — ответил Ганс-Фридрих. — Я, собственно, уже давно готовлюсь к смерти.

В его словах не было никакого пафоса. Он произнес это просто и даже легкомысленно, как можно было бы сказать «готовлюсь к переезду».

— Разве к смерти можно подготовиться?

— К смерти можно. К жизни нельзя.

— И как вы готовитесь — если это не слишком личное?

Ганс-Фридрих засмеялся.

— Ничего личного, — ответил он. — В этом и дело. Все, что с нами происходит — все без исключения — имеет начало и конец. Все состояния, все чувства, все мысли, все намерения, все импульсы. Все это на самом деле очень быстрое, тревожное, суетливое, мелкое. Мы не обретаем покоя и радости ни в одном из этих переживаний. Наоборот, когда любое из них кончается — это облегчение. Как если бы с тебя снимался очередной комар и улетал к себе на болото.

— Ну допустим, — сказала я. — Я как раз о похожем сегодня думала на последней медитации. Только не так пессимистично.

— Проблема в том, — продолжал Ганс-Фридрих, — что стоит кончиться чему-то одному мелкому и суетливому, как сразу начинается что-то другое, такое же быстрое и беспокойное. Стоит взлететь одному комару, как на его место садится другой. Это и называется «жизнь». Мы сделаны из этих комаров точно так же, как мир сделан из нас. А смерть — это когда комары перестают на тебя садиться, и все. Смерти как таковой нет. Просто концепция.

— Но ведь есть же кто-то, на кого комары садились?

— Вот! — ответил он. — В том прелесть, что мы состоим исключительно из клубка комаров, на который садятся другие комары. А когда все они разлетаются, выясняется, что под ними ничего никогда не было. Но это очень особенное ничего. Его нельзя так назвать, потому что обычное «ничего» — всегда чей-то опыт. А там нет опыта. Никакого вообще.

— Ага, — сказала я. — Я вчера видела. Или мне показалось.

— Тогда ты все уже знаешь, — улыбнулся он.

— Но я хочу жить, — сказала я. — Я хочу… Как бы это сформулировать… Чтобы на меня пока еще садились комары, но только правильные. Только самые эксклюзивные…

Ганс-Фридрих захохотал.

— А ты знаешь, как их приманить?

— В целом да, — сказала я, подняла телефон и помахала им над головой.

— Тогда займись. А я пока посплю…

Открывая почту, я ощутила холодок в груди.

Было много новых мэйлов — от родителей, от Антоши, даже от рокерши Рыси, решившей продать мотоцикл.

Но в ящике не осталось никаких писем от Тима или Со.

Карикатура с Эрдоганом и Путиным, правда, была — но ее прислал Лева вместе со ссылкой на тайский ритрит. Ага, он написал почему — Эрдоган на картинке был невероятно похож на Винса.

За время ритрита пришли новые письма от Фрэнка.

И от Наоми.

Они живы, поняла я, живы… Ну конечно, все они живы. Что с ними могло случиться?

Фрэнк был еще в Стамбуле. Работал в том самом клубе, где мы познакомились. Спрашивал, успею ли я вернуться.

Антоша интересовался тем же. Он по-прежнему трудился над романом в заголовках, фильтруя национальную прессу: «страница-две каждый день стабильно, ситуация очень помогает, и уже вырисовывается другой сюжет — все будет куда смешнее». Название романа он поменял на «Коронавирус во время Чумы». Еще был вариант «Убей Мозгососа!» — насчет него Антоша сомневался, потому что отстреливать следовало «не пресституток, а пресступников», борясь с мозговыми дыроколами и шреддерами хотя бы на уровне сутенеров, но в название эту мысль очень трудно было впихнуть. В общем, он думал.

Наоми писала, что приедет на Гран Канариа только после карантина. Когда все кончится.


Только теперь я стала замечать, что за окном машины совсем мало людей — и практически все в масках. Я повернулась к Гансу-Фридриху. Он еще не уснул.

— Когда это началось? В смысле, карантин?

— Да пока мы сидели, — ответил он. — Ты что, ничего не знала?

Ну да, вспомнила я. Я же слышала про вирус.

— Как-то не придавала значения.

— Нам повезло. Это был последний ритрит. Сейчас весь мир закрывается, и когда откроется, никто не знает. Такая, можно сказать, перезагрузка всего…

Ой.

А не я ли, часом, все это устроила?

Спокойно, Саша. Только не грузись.

Я что-то такое думала про маски, было дело. Но, скорее всего, потому, что видела их по дороге на ритрит. В Бангкоке их уже носили, точно… Даже татуировщик был в маске. Впрочем, в Азии их всегда носят. Никогда теперь не узнаю, что и как…

— Скажите, вы же бывший ученый? — спросила я.

— Микробиолог, — ответил Ганс-Фридрих.

— Что это за вирус?

— Пока мало информации. Но похоже, отличается от плохого гриппа в основном хорошим пиаром. Под который всех обдерут как липку и спишут все, что украли. Серьезные люди сжигают бухгалтерию в мировом масштабе.

— Что, они специально этот грипп запустили?

— Нет. Но быстро поняли, как его запрячь.

— И что, от него нет лекарства?

— Есть, — ответил Ганс-Фридрих. — Называется red pill[26]. Но я не думаю, что Большая Фарма позволит…

Я вспомнила кран с горячей водой на «Авроре» и улыбнулась. Red pill. Надо же, мужику столько лет, а до сих пор такой романтик.

— А откуда он взялся, этот вирус?

Ганс-Фридрих пожал плечами.

— Биологический вирус — такая же программа, как компьютерный. Люди варят суп из летучих мышей, мышам это не нравится — и появляется мышиный код от людей. А люди потом вписывают его в свои программы кто как может… Я имею в виду, серьезные люди…

— Серьезные люди, — сказала я веско, — слушают все эти конспирологические теории и тихонько хихикают.

— Почему?

— Потому что они знают, как обстоят дела на самом деле. А когда это знаешь, конспирология невероятно смешит.

— Ну что же, — вздохнул Ганс-Фридрих, — конспирология так конспирология.

Ну что же, подумала я, карантин так карантин.

Он когда-нибудь кончится, верно? Наоми прилетит на Гран Канариа, я приеду туда же, остановлюсь в гостинице на дюне и мы втроем пойдем гулять. К этому моменту Германия, вероятно, уже возродится из пепла, поэтому Эухения побежит по набережной в свой бар поить немцев шампанским. А мы с Наоми останемся вдвоем, и все нестыковки двух реальностей исчезнут из моей памяти навсегда.

Теоретически можно будет залететь и в Стамбул — Фрэнка я вспоминала с нежностью. Но, если совсем честно, зачем мне американский членовоз с сомнительными политическими взглядами, когда со мной будет Наоми, у которой ничего подобного просто нет?

И не надо читать мне мораль из-за этих масок. Во-первых, с объективной научной точки зрения это никак не могла быть я. Во-вторых, я не хотела. В-третьих, Алексей тоже что-то такое говорил про BDSM-намордники. Прямо в каменное ухо, кстати.

А в‐четвертых, пятых и шестых, никто не вправе меня упрекать, ясно? Вас вообще не должно было быть. Но вы есть. Я отстояла вас у вечности — и у черной пустоты небытия, и даже у последней окончательной невыразимости непонятно чего. Я это сделала.

Если вы не поняли, это были хорошие новости.

А теперь плохие.

С этого дня вы живете в мире, созданном блондинкой. Правда, хорошей, доброй, искренней и передовой, и даже вполне себе духовно продвинутой — но не так чтобы запредельно умной. И не особо дисциплинированной. Короче, просто нормальной современной блондинкой. У которой, помимо всего прочего, бывают еще и месячные. Так что не обессудьте, если что-то пойдет не так.

Некоторые мелкие косяки вы уже заметили. Думаю, будут и другие. В общем, скоро все узнают, что такое танец запасной бабочки Чжуан-Цзы, убегающей от Кота Шредингера в Траве Забвения.

Каким он будет, мой прекрасный новый мир?

Ну, если бы это зависело от меня… Пусть всем будет хорошо. Пускай все получат, что хотят — Хосе свою квартиру, Кендра свою революцию и так далее. Пускай вокруг станет меньше вранья, крови, человеческой боли — и кликбейтных заголовков, на которых делают бизнес разные мелкие бесы…

Но надежды, если честно, у меня мало. Может быть, я старалась зря и весь мир превратится в один сочащийся кровью кликбейтный костер, на котором начнут варить по-крупному. Варщики, конечно, сварятся и сами. Но ведь и мы с ними тоже.