Неразрезанные страницы

Должно быть, у нее то и дело спрашивают про него, и она отвечает, придумывает, врет, никто же не знает, что он решил «освободиться»! От этой мысли Алекс рассердился окончательно. Всем есть до него дело. До него и до Мани, а ему просто нужно время подумать.

…Ничего же не происходит, черт возьми! Все в полном порядке. Он должен определиться с самим собой, вернуться в себя и там, внутри, все расставить по своим местам. Если это возможно, конечно! Он слишком долго был не собой – собственно говоря, он и не знал толком, кем он был, пока Маня не появилась в его жизни.

Но он должен стать собой, а не Маниным творением – подумаешь, Пигмалион с Галатеей, только наоборот.

А она все продолжала вести себя так, как будто его не было в машине!..

Она позвонила в приемную Анны Иосифовны и попросила передать генеральной директрисе, что с ней все в порядке и она прекрасно себя чувствует. Секретарша предложила их «соединить», и Маня отказалась, очень вежливо, но решительно. Потом она еще кому-то звонила, а Алекс злился так, что чуть было не выскочил на каком-то светофоре. Он даже представил себе, как выскакивает, хлопает дверью, и Манину изумленную физиономию представил тоже, и все это было похоже на то, что он хочет ее наказать и уже наказывает!

Только вот не понятно за что.

– Алекс, – Маня вдруг обратилась к нему, и от неожиданности он уронил очки, нагнулся и стал искать. Под ногами было мокро и не слишком чисто, а очки все не попадались. – Я еду в дом Сергея Балашова. Его убили. В убийстве подозревают Володю Берегового. Дело плохо, все обстоятельства против него. Но много нестыковок. Короче говоря, мне нужно поговорить со всеми, с кем только можно. А это долго и трудно.

– Я ничего не понял, – помолчав, признался Алекс. И попросил: – Объясни мне.

– Я тебе объяснила.

– При чем тут Береговой?! Это же… наш Береговой?! Из «Алфавита»?

Она кивнула, не отрываясь от дороги. Он выудил наконец очки и незаметно вытер пальцы о джинсы.

– Маня, расскажи мне все, что знаешь.

Она подумала немного. Береговой не виноват в том, что у них с Алексом «все кончилось». «Любовь ушла, завяли помидоры», как говаривал когда-то Манин дед, комментируя неудачные внучкины увлечения! Береговой не виноват, его нужно спасать, и Алекс может помочь. Маня знала, что при всех его странностях, забывчивости и рассеянности, он, когда нужно, соображает стремительно, умеет делать выводы и связывать концы с концами. Он умеет быть наблюдательным, зорким и терпеливым и находить логику там, где, казалось бы, ее и в помине нет!..

Он же разобрался со своим литературным агентом, который обвинил его в плагиате, украл его деньги и чуть не убил!..

И Маня рассказала. Рассказывала она долго, они уже успели за город выбраться и ехали теперь по многополосному унылому шоссе.

– …Я даже к Игорю Никоненко съездила. У него очень красивая жена и…

– И очень большая собака. Ты рассказывала, я помню.

– Собака Буран, все правильно ты помнишь. Игорь сказал, чтоб я наняла адвоката, потому что искать убийцу никто не станет. Убийца уже есть, готовенький.

– То есть Береговой. Который сам и привез труп. Занятно.

– Катька Митрофанова поехала в больницу к его матери, у него еще и мать больна!.. А потом нам придется просить Дэна Столетова, чтобы он начал шуметь в прессе по поводу честного расследования.

– Маня, я хотел бы знать, при чем тут ты?

Она взглянула на него. Он опять нацепил свои темные очки, как будто вышел в соседнюю комнату и говорил теперь оттуда.

– Я ни при чем, – грустно сказала она.

…И что я должна отвечать?.. Правду?.. Какую именно? Я замучилась без тебя, я ничего не понимаю, мне не удалось сохранить ничего из того огромного и прекрасного, что было с нами!.. Как тонущая лошадь, которой уже заливает ноздри, а под ногами по-прежнему бездна, я все-таки пытаюсь плыть в сторону берега, где так соблазнительно и привычно зеленеет трава и шелестят деревья, и под ногами нет никакой бездны, только твердая, привычная, теплая и сухая земля!.. Я знаю, что не доплыву, я уже почти утонула, но фыркаю и мотаю головой в надежде, что мне удастся продержаться на плаву еще немного. Я хватаюсь за любую возможность, за любого человека, которому вдруг оказываюсь нужна, потому что жить бесполезной не умею, начинаю тонуть. А тебе я больше не нужна. И никому не нужна. Даже писать я не могу, и вскоре стану не нужна издательству тоже.

Конечно, я ни при чем!.. С тех пор, как ты уехал, я все время – ни при чем. А ты уехал, ушел за турникеты, помахал мне рукой и больше никогда не вернешься.

– Ты можешь подождать меня в машине, – вместо всего этого сказала Маня Поливанова. – Но было бы лучше, если б ты тоже с кем-нибудь поговорил!.. Ты это умеешь, и уж точно лучше, чем я! Володьку жалко, понимаешь?



На территорию поселка они въехали без всяких проблем. Поливанову, писательницу Покровскую, знали в лицо и пропустили беспрепятственно. Охранники – их было много – высыпали из своей будки на мартовский снег и смотрели на Манину машину с неистовым первобытным любопытством.

– Черт бы вас всех… – пробормотал Алекс.

– Ты что-то стал то и дела всуе поминать нечистого.

Как она его раздражала, знал бы кто!.. Как раздражала, как притягивала, как заставляла думать только об одном – о неистовой ночи с ней, ведь были у них такие ночи!.. О том, что ему больше никто не нужен и ничто не нужно, и все его попытки освободиться – лепет малоумного мальчугана, которого пугают волком, а он повторяет одно и то же: «Я не боюсь, я не боюсь!»…

…Я боюсь. Еще как боюсь!.. Потому и хочу свободы. Я не знаю, что именно стану с ней делать, с этой свободой, но страх сильнее меня. Я боюсь Мани. Я боюсь зависимости. Я слишком долго и слишком безнадежно зависел от всего и от всех.

– Как ты думаешь, тут налево или направо?

– А?..

– Направо или налево?..

Маня притормозила на некой площадке, видимо, в центре поселка, и теперь оглядывалась по сторонам, не понимала, куда ехать. Здесь был фонтан, вполне барский, усадебный, в духе Абрама Петровича Ганнибала, любителя парковых забав. В центре фонтана, облицованная, словно слюдой, монолитным слипшимся весенним снегом, красовалась статуя, то ли Самсон со львом, то ли девушка с кувшином, то ли Нептун с наядами и тритонами, из-за облицовки не разобрать. Солнце шпарило вовсю, и со статуи весело капало. Еще стояли скамьи, кое-как расчищенные, и чугунные фонари, по пояс утонувшие в мартовских сугробах.

В некотором отдалении несколько нянек трясли коляски с младенцами, шикали, нагибались, пытались укачать. Отдельные счастливицы, которым это удавалось, переставали трясти, откатывали коляски под липы и там конспиративно курили в рукав, как снайперы на фронте, чтоб не засекли хозяева, стрекотали вполголоса и перепрыгивали с ноги на ногу – грелись.


– Как можно здесь жить, а?! Это же общежитие! Смотри, все дома окнами друг на друга, все на одном пятачке толкутся, будто в коридоре! Ну, хорошо, хорошо, не в коридоре, в аллее!.. Какая разница? Общежитие и есть общежитие!..

Алексу стало смешно.

– Это не общежитие, а элитный поселок, – объяснил он нравоучительным тоном. – За домик в таком поселке во Франции можно купить десять квартир. Ну, ладно, пять!.. Пять квартир и еще виноградник в Провансе.

– Точно! – подхватила Маня, как в прежние, прекрасные времена, когда он еще не думал освободиться от нее и им казалось совершенно естественным во всем друг с другом соглашаться. – Но здесь-то круто, ты ж понимаешь, а во Франции кому ты нужен?.. Никому. А здесь все видят, в какой коляске младенец спит, в каких сапогах сама пришла, во сколько сам приехал, – красотища!.. И главное, все как дома! Ну, как у них там, откуда они приехали, в Малых Козлищах!

– А как у них в Малых Козлищах?

– А там все друг друга знают. И здесь все друг друга знают!.. И в лицо, и по именам, по домработницам и по машинам! И когнитивный диссонанс никогда не проникнет за ворота этого прекрасного места.

Алекс подумал немного.

– Что еще за когнитивный диссонанс?

– Понятия не имею. Это Пелевин написал.

Алекс – как писатель! – моментально пожалел о том, что написал не он.

– А здесь есть названия улиц?

Маня фыркнула:

– Обижаешь! Конечно, есть! Нам нужна Сосновая, дом пять.

– Смотри, вон Сосновая.

Затейливый чугунный указатель с готическими буквами указывал налево. Маня тронулась с места и осторожно повернула. Все няньки, словно по команде, перестали трясти коляски, вытянули шеи и проводили их глазами.

У дома номер пять стояло множество машин, самых разных, от розовой разухабистой «пятерки» «Жигули» до «БМВ» последней модели.

– Господи, – пробормотала писательница Поливанова, разглядывая авто, – что ж теперь делать-то?..

Алекс нацепил очки, помедлил и сказал:

– Я рад тебя видеть, Маня.

Вышел из машины и пошел по расчищенной плиточной дорожке к стеклянному дому.

Маня еще посидела немного, потом пробормотала себе под нос:

– Пошел ты к чертовой матери, – и тоже выбралась на улицу.

Было ветрено и солнечно, снег, плотный, как застывший бетон, лежал по обе стороны дорожки неровными слоистыми холмами, а под ним журчало и плескалось, как будто холмы таяли изнутри.

Алекс уже вошел в дом, а Маня какое-то время постояла на дорожке, пытаясь определить, где здесь камеры, и так и не определила.

Дом был из стекла. Кажется, даже крыша у него стеклянная, по крайней мере, на солнце она сверкала так, что больно было смотреть.

Как это Сергея Балашова угораздило построить себе стеклянный дом? Словно в сказке при лисичку и зайчика. Была у зайчика избушка лубяная, а у лисички ледяная!.. Или там как-то по-другому?..

Она толкнула стеклянный тонированный монолитный блок, решив, что вход должен быть где-то здесь. Блок беззвучно отворился, и Маня ткнулась носом в спину Алексу так, что он выронил очки.

– Елкин корень!

Он нагнулся и поднял.

– Тише. Не шуми.

Прямо перед ними, видимо, отделяя так называемую прихожую от так называемой жилой зоны, было воздвигнуто круглое зеркало, раза в полтора выше человеческого роста. Они в нем отражались – раскрасневшаяся Маня и бледный Алекс.

– Святые угодники!

Она обошла Алекса и уставилась в зеркало.

– Смотри, там двух каких-то крокодилов показывают!

Произошло движение, что-то мелькнуло справа от колоссального сооружения, и возник человек. Сразу было не понятно, то ли настоящий, то ли отраженный. Маня посмотрела в зеркало – человека в нем не было. Значит, настоящий.

– Вы х кому? Нихто не принимаит!

– Здравствуйте, – с ходу затараторила Маня, – меня зовут Марина Покровская, я дружила с Сережей, и мы с ним собирались сегодня встретиться…

– Та ховорю ж!.. Нету никакова приему.