Неземная

– Вот, – говорит Анджела. – Их называют «Moestifere». Скорбящими. В библиотеке Флоренции я наткнулась на одну старую книгу о них. В переводе она называется «Сад демонов».

– Демонов? Но они же должны быть ангелами.

– На самом деле демоны – это ангелы, – объясняет Анджела. – И тут дело скорее в художественном отличии. Ведь художники всегда изображали ангелов с красивыми белыми крыльями, как у птиц, но, решив изобразить падших ангелов, не стали ограничиваться лишь цветом перьев. Они пририсовали им крылья летучих мышей, а затем к ним добавились рога, хвосты и вилы. Так и появилось известное всем изображение демонов.

– Но парень, которого мы видели в торговом центре, выглядел как обычный человек.

– Как я уже говорила, думаю, они могут выглядеть так, как им того хочется. А как еще им добиться того, чтобы к ним относились с должным почтением? Например, если они вдруг начинают рыдать – это явно плохой знак.

– Мама сказала, что скорбь в моем видении может быть связана с Чернокрылыми.

На лице Анджелы появляется сочувствие:

– Видения стали возникать чаще?

Я киваю. Сейчас они появляются примерно раз в день. Но длятся всего несколько минут. Обычные вспышки, ничего существенного. И ничего нового: «Аваланш», лес, прогулка, огонь, Кристиан, слова, которые мы говорим друг другу, прикосновения, объятия, полет. Но я пытаюсь не обращать на все это внимания.

– Мама постоянно твердит, что мне нужно больше тренироваться. Но как? Я прекрасно умею летать. И даже поднимаю в воздух тяжелый рюкзак. Но ведь дело же не в моих мышцах. Не они должны становиться сильнее, верно? А как тогда тренироваться? Что мне делать?

Жуя, подруга с минуту смотрит на мои волосы, а потом говорит:

– Все дело в твоем разуме. Как говорит твоя мама, ты должна тренироваться отделять себя от всего прочего дерьма, погружаться в саму себя, сосредоточиваться. Мы даже можем делать это вместе. – Она улыбается. – Я помогу тебе. Я знаю, что из-за истории с Такером ты чувствуешь себя ужасно, но ты не можешь отказаться от предназначения. Ты же знаешь?

– Да.

– Так давай сделаем это, – говорит Анджела, хлопая в ладоши и подпрыгивая на месте, словно мы собираемся начать прямо сейчас. – Нельзя терять и минуты. Давай приступим к тренировкам.

Она, как всегда, права. Времени у нас действительно нет.





19

Вельветовая куртка




Вот и начались тренировки. Каждое утро я встаю с первыми лучами солнца и стараюсь не думать о Такере. Я принимаю душ, расчесываю волосы, чищу зубы и стараюсь не думать о Такере. Затем спускаюсь на кухню и готовлю себе смузи – Анджела приучила меня к сыроедению, потому что это, по ее словам, способствует просветлению ума. И я согласна с ней. Я даже добавляю в коктейль водоросли, что, как ни странно, вновь порождает мысли о Такере. И о рыбалке. И о поцелуях. Когда же это закончится? После завтрака я отправляюсь на крыльцо и медитирую, тщетно стараясь не думать о Такере. Затем захожу в дом и какое-то время зависаю в интернете. Обычно первым делом я смотрю прогноз погоды, скорость и направление ветра и, самое главное, уровень текущей пожароопасности. В последние дни августа он чаще всего желтый или красный. А значит, пожар неизбежен.

Когда уровень остается желтым, я провожу весь день, летая по лесу с туристическим рюкзаком, каждый раз прибавляя что-то для веса, и стараюсь не думать о Такере в своих руках. Иногда ко мне присоединяется Анджела, и тогда мы летаем бок о бок, сплетая узоры в воздухе. И если я тренируюсь достаточно долго и усердно, то мне удается не думать о Такере по нескольку часов. А иногда возникают видения, и я вовсе забываю о нем на какое-то время.

Анджела заставила меня записывать все, что мне является. Она даже составила специальную таблицу. В те дни, когда ей не удается присоединиться ко мне, чтобы помочь с тренировками, она звонит мне после ужина и, пока на заднем плане звучит музыка из мюзикла «Оклахома!», допрашивает о том, что было в видении сегодня. А еще подруга купила мне маленький блокнот, который я ношу в заднем кармане джинсов, и как только возникает видение, мне следует все бросить (хотя в такие моменты я и так все бросаю) и записать его. Время. Место. Продолжительность. Каждую деталь, что я запомнила. Каждую мелочь.

И именно поэтому я начинаю замечать изменения. Поначалу мне казалось, что одно и то же видение приходит мне снова и снова, но как только я начинаю их записывать, то тут же понимаю, что изо дня в день в них появляются небольшие различия. Основные моменты одни и те же: я оказываюсь в лесу, огонь приближается, а как только я нахожу Кристиана, мы улетаем. Каждый раз я в фиолетовой куртке. А Кристиан в черной флисовой толстовке. Эти вещи не меняются раз от раза. Но иногда я поднимаюсь на холм под другим углом, или Кристиан стоит чуть левее или правее от того места, где стоял вчера. Или фразы «Это ты» и «Да, это я» мы произносим по-другому или в другом порядке. Еще я заметила, что скорбь тоже меняется. Иногда я чувствую ее с самого начала. А иногда дохожу до Кристиана, и только потом она обрушивается на меня с силой цунами. Иногда я плачу. А иногда влечение и магнетизм между мной и Кристианом подавляет скорбь. Сегодня мы улетаем в одну сторону, а завтра можем отправиться в другую.

Я не знаю, как это объяснить. Анджела же считает, что это могут быть различные версии будущего, каждая их которых основана на решениях, принятых мною в тот или иной день. И это заставляет меня задуматься: как далеко распространяется мой выбор? В этом сценарии я актер или марионетка? Думаю, это все же не имеет значения. Ведь это моя судьба.

В дни, когда объявляют красный уровень тревоги, я облетаю горы возле Фокс-Крик, всматриваясь, не виднеется ли где-нибудь дым. На основе того, где огонь появляется в видении, мы с Анджелой рассчитали, что, скорее всего, он возникнет в горах и пронесется по каньону Смерти (подходящее название, не правда ли?), пока не окажется на Фокс-Крик-Роуд. Поэтому я облетаю район в радиусе тридцати километров. Меня больше не заботит, что кто-то может увидеть меня в небе днем. Несмотря на свое подавленное состояние и жалость к себе, я наслаждаюсь этим. Я быстро полюбила летать при свете дня, когда видно внизу такие нетронутые и первозданные места. Судя по длинной тени, которая скользит за мной по земле, я действительно похожа на птицу. Мне и самой хочется быть птицей.

И не хочется думать о Такере.



– Мне жаль, что ты сейчас так несчастна, – говорит мама однажды вечером, пока я бессмысленно переключаю каналы.

У меня болят плечи. И голова. Я не ела ничего вкусного уже больше недели. Сегодня утром Анджела придумала «потрясающий» эксперимент – поджечь мой палец спичкой, чтобы проверить, горю ли я. Оказалось, что да. А еще, несмотря на то что я, словно маленький послушный трудяга, благодаря Анджеле делаю все, что мама хотела от меня, мы с ней все еще не помирились. Я не могу ее простить. Хотя и сама уже не понимаю, за что именно.

– Видела, какая крутая штука? Это крошечный блендер. Он может нарезать чеснок, или превратить в пюре овощи, или смешать «Маргариту», и все это по супернизкой цене. Всего за сорок девять долларов и девяносто девять центов, – выпаливаю я, не глядя на нее.

– Отчасти это моя вина.

Эти слова привлекают мое внимание. И я выключаю телевизор.

– Да ну?

– Этим летом я пренебрегала тобой. Позволила тебе ощутить свободу.

– Ох, так ты виновата в том, что была невнимательна и поэтому не запретила мне встречаться с Такером? Что не затоптала мои чувства к нему, пока они только пробивались из семечка?

– Да, – отвечает она, намеренно пропустив мимо ушей мой сарказм.


– Спокойной ночи, мама, – прибавляя громкость, говорю я.

После чего переключаю на новости. И прогноз погоды. Снова жарко и сухо. И сильные ветра. А значит, высокая опасность пожара. К тому же не забывайте про грозы. Скорее всего, в конце недели хватит одной молнии, чтобы спалить весь район. Нас ждут веселые времена.

– Клара, – медленно произносит мама, явно не закончив каяться.

– Я все поняла, – огрызаюсь я.

– Да, тебе плохо. Но все же постарайся немного поспать, на случай если завтра придется исполнить свое предназначение.

Я выключаю телевизор, бросаю пульт на диван, затем встаю и, обойдя ее, направляюсь к лестнице.

– Прости меня, детка, – говорит мама так тихо, что меня гложут сомнения, хотела ли она, чтобы я ее услышала. – Ты не представляешь, как мне жаль.

Я останавливаюсь на середине лестницы и оборачиваюсь.

– Так расскажи мне, – прошу я. – Если тебе так жаль, расскажи.

– Что именно?

– Все. Все, что ты знаешь. Начиная с предназначения. Давай нальем по чашке чая и обсудим, кому и что досталось.

– Я не могу, – шепчет она.

Ее глаза темнеют, а зрачки расширяются, словно мои слова причиняют ей физическую боль. А потом она словно выстраивает стену между нами, потому что на ее лице вновь появляется безразличное выражение. В моей груди что-то сжимается. Отчасти потому, что меня злит, как легко и успешно она отгораживается от меня, а еще оттого, что мне вдруг приходит в голову, что мама так упорно держит меня в неведении лишь из-за того, что не верит, что я смогу принять правду.

А значит, эта правда довольно ужасна.

Либо так, либо, несмотря на все слова поддержки, которые она мне говорила, мама совершенно не верит в меня.



На следующий день объявляют красный уровень тревоги. Утром, остановившись в прихожей, я решаю, надеть ли мне фиолетовую куртку. Вспыхнет ли огонь, если я ее не надену? Неужели все так просто? Может ли моя судьба зависеть от такого простого решения?

Но я решаю не рисковать. К тому же я не пытаюсь избежать пожара. Мне очень хочется поскорее покончить со всем этим. Да и в небе, среди облаков, очень холодно. Поэтому я надеваю куртку и выхожу на улицу.

Я уже практически заканчиваю патрулирование, когда на меня накатывает волна скорби.

Это не обычная печаль. И дело совсем не в Такере, Кристиане или маме. Это не жалость или подростковые капризы. Это чистая, сильнейшая скорбь, словно все, кого я когда-либо любила, внезапно погибли. Она бушует в голове, пока все не начинает расплываться перед глазами. Она душит меня. Я едва могу вздохнуть. И легкость исчезает. Я начинаю падать, отчаянно взмахивая крыльями. Но сейчас я такая тяжелая, что несусь вниз, как камень.

К счастью, я падаю в лес, а не на камни, где могла бы разбиться или умереть. Тело врезается в верхушку дерева под углом. Правой рукой и крылом я пытаюсь уцепиться за ветку. Раздается громкий щелчок, за которым следует ослепительная и неописуемая боль в плече. Я кричу, видя, как земля устремляется мне навстречу. И стараюсь прикрыть лицо здоровой рукой, пока ветки жалят, хлещут и царапают мою кожу. В метрах шести от травы крылья путаются в ветках, и я зависаю в воздухе.

Я знаю, что где-то неподалеку Чернокрылый. Несмотря на панику и боль, моих сил хватает на такое маленькое умозаключение. И сейчас только это имеет значение. Так что мне лучше убраться отсюда, и побыстрее. Поэтому я прикусываю губу и пытаюсь вырваться из объятий дерева. Мои крылья действительно застряли, а правое, судя по всему, и вовсе сломано. Мне требуется минута, чтобы вспомнить, что я могу спрятать их, после чего я моментально падаю с дерева.

Я сильно ударяюсь о землю. И вновь громко кричу. Плечо от встречи с землей простреливает такая боль, что я практически теряю сознание. Я не могу вдохнуть. Или ясно мыслить. Голову все еще окутывает туман скорби. И с каждой секундой мне становится все хуже и хуже, отчего кажется, будто сердце сейчас взорвется от боли.

А значит, Чернокрылый приближается.

Я пытаюсь сесть и обнаруживаю, что не могу пошевелить рукой. Она висит как плеть под странным углом. Мне еще никогда не было так больно. Где мои удивительные исцеляющие способности, когда они мне так нужны? Я осторожно встаю на ноги. И замечаю, что по щеке что-то течет. Подняв руку, я касаюсь щеки и вижу на пальцах кровь.

«Сейчас это не имеет значения, – думаю я. – Уходи. Сейчас же».

От каждого движения трясется плечо и по телу пролетает очередная ударная волна боли. В этот момент мне кажется, что я действительно могу умереть. Нет никакой надежды, света или молитвы на устах. С меня хватит. Мне хочется просто лечь и позволить боли поглотить меня.

«Нет, – говорю я себе. – Чернокрылый близко. Продолжай идти. Переставляй ноги. Выбирайся отсюда».

Я прохожу еще несколько метров и прислоняюсь к дереву, тяжело дыша и пытаясь собраться с силами. А затем из-за спины ко мне долетает мужской голос, который скользит мимо деревьев, словно его несет ветер. И он определенно не человеческий.

– Привет, птичка, – говорит он.

Я замираю.

– Это было страшное падение. Ты в порядке?





20

Адская боль