Обрыв

В дверь номера тихо постучали, и Лев насторожился, а потом усмехнулся. Наверное, одна из шлюшек пришла. Подопечная Артура. Он иногда присылал своему кредитору сладких юных малышек. Лева ему за это гашиш привозил израильский. Мелкими дозами. Тот ему и денег, и девочек.

Лев распахнул дверь и чуть не присвистнул, на пороге стояла молодая женщина. Слишком красивая для шлюхи. Утонченная, невероятно привлекательная. Может быть, новенькая?

— Тебя Артур прислал?

Она кивнула, и он тут же затащил ее за порог и захлопнул дверь. Осмотрел с ног до головы. Длинные темно-каштановые волосы ниже плеч, голубые глаза, стройная точеная фигура. Лицо настолько ослепительное, что Льву захотелось зажмуриться. Чертов сутенер, знал, как задобрить. Но где-то в глубине подсознания мелькнула мысль, что он ее уже где-то видел. Он ее знает. Только не мог вспомнить где. Лев протянул руку, чтобы тронуть темные, шелковистые на вид волосы, и она невольно отшатнулась, в эту секунду он заметил кольцо у нее на пальце. В горле моментально пересохло. Дьявол. Вот же черт. Чееееерт. Он видел точно такое же у этого ненормального, у Зверя. Простое золотое кольцо с птицей и цветком в клюве. Лев медленно перевел взгляд на лицо женщины и судорожно сглотнул. Твою ж мать. Провались он к дьяволу, если это не Дарина Воронова, жена Зверя собственной персоной. У него? Какого-то черта, какого-то гребаного дьявола стоит на пороге его номера, и часы на стене словно начали тикать обратным отсчетом до его смерти.

— Ээээ… вы… эээ… у меня? Я не знал. Я… О боже.

— Узнал, да? Вот и хорошо, что узнал. И к черту церемонии. Давай сразу к делу. Когда ты собирался уехать?

— Никуда я не еду, я… Что за странная информация. У меня обыкновенный рейс в Закарпатье.

— Заткнись. Я все знаю. И куда едешь, и почему, и кто товар заберет, и когда. Мне надо на твоем фургоне вместе с детьми в Дагестан выехать. Так, чтоб не знал никто. А ты именно туда и собрался. Мне надо, чтоб ни одна живая душа не узнала, что я уехала.

Лев в ужасе посмотрел на женщину. Да она с ума сошла. Чтобы он вывез ее, а потом без башки остался? Все понимали, чтобы случилось, если про это прознает Зверь. Он же с него кожу живьем снимет.

— Не бойся. Никто ничего не пронюхает. Ты можешь мне доверять. Вот, держи.

Она сунула ему в руки сверток. Деньги. Несомненно, деньги. И немалые.

— Аванс. Получишь больше, когда пересечем границу. Не пожалеешь. Обещаю.

И Лев побледнел еще сильнее. Отрицательно качнул головой. А что, если это провокация?

— Я не знаю, о чем вы говорите. Понятия не имею. Я никуда не еду. И никакого товара у меня нет. Вас кто-то ввел в заблуждение.

Голубые глаза молодой женщины потемнели.

— Знаешь. Все ты прекрасно знаешь. И я знаю. Вывези меня отсюда. Никто ничего не пронюхает. Если не вывезешь — я сообщу Воронам, сколько ты провез наркоты и сколько денег за это получил, и тогда ты по-настоящему узнаешь, что такое страх. И не только страх. Ты узнаешь, как пахнет паленным твоя собственная задница.

Лев попятился назад и в нерешительности остановился. Он смотрел на эту женщину, и она пугала его не меньше, чем ее чокнутый муж, которого боялись абсолютно все, даже чечены. Может, она от него убегает. Если тот по следу пойдет и Леву поймает, то это будет самая страшная смерть из всех, что можно себе представить.

— А если я сделаю то, о чем вы просите, ваш муж сдерет с меня кожу живьем.

— Мой муж ничего тебе не сделает, так же, как и мой брат. Но если ты не поможешь мне, то я солью тебя им без сожаления, и сама позабочусь, чтобы с тебя содрали кожу живьем.

Женщина сделала шаг к нему, и Лев почувствовал, как каждый волосок на его теле становится дыбом. В голове нарастала яростная пульсация ужаса.

— Решайся. Либо мы вместе выезжаем отсюда, и я потом отблагодарю тебя, либо по тебе отыграют панихидку через пару дней, а точнее, по тем частям тела, что от тебя останутся. Если вообще что-то останется.

Лев мысленно выругался матом. На кой хрен он задержался? Чертова ведьма вынуждает его идти на преступление, после которого Льва найдут где угодно, даже в Аду. И он прекрасно это понимает, но также боится, что, отказавшись, наживет себе еще больше неприятностей. Откуда она свалилась на его голову. Это ведь кто-то навел. Кто-то из своих, кто знает, что Лев удрать собрался и куда.

— Давай. Думай быстрее. Как ты считаешь, через сколько за тобой придут? Через сколько после того, как я сообщу, что это ты провез наркоту? Ты не успеешь моргнуть, как превратишься в кусок мяса. Разве ты не знаешь, что перед смертью тебя будут пытать? Два дня мне дашь на сборы. Обещаю, что за эти два дня тебя никто не тронет и никто о тебе не узнает.

Черт с ней, с этой сукой. Хочет, чтоб он ее вывез — он вывезет. Надо было записать их разговор, да он не подумал. Записать и потом, если что, мужу ее под нос сунуть, если тот вдруг искать соберется. Дрожащими руками достал мобильный и набрал номер своего помощника.

— Лева это. Ты где? Тормози там. Выезжаю не сегодня, а в четверг. Да. Так вышло. Да плевать мне. Пробей, чтоб менты не дергали. Я в долгу не останусь. И Руслану сообщи, чтоб встречали меня не сегодня, а в четверг ночью.

Он посмотрел на бледную женщину и снова судорожно сглотнул. Такая же ненормальная, как и ее муж. Хотя кто знает, может быть, и правда, надо ей выехать, и Зверь об этом знает. Только Льву от этого не легче. Он теперь точно вне закона будет. Особенно, если она таки от семейки своей удрать решила. Люди Вороновых найдут его в два счета. Поднимут на ноги всех, в том числе и полицию.

— Какие у меня гарантии, что со мной ничего не случится за то, что я вас вывезу?

— Никаких, кроме моего слова и твоей собственной осторожности. Но если спалишься, я за тебя заступлюсь, и в живых останешься, да еще и при деньгах.

— Ладно. В четверг встретимся. Только не здесь. На окружной ждать вас буду. На попутках добирайтесь. Возле заправки красной с белым стоять буду час. Если не появитесь, уеду.

— Появлюсь. Но если не появишься ты — я сделаю все, чтоб тебя похоронили, — ее ангельское личико при этом не выражало ни одной отрицательной эмоции, — на какой-нибудь свалке. Слышал о страшной смерти дочери макаронника? Ты можешь узнать на личном опыте, каково это — сдохнуть живьем в ящике под землей.





ГЛАВА 20. Андрей




— Ты держись, Макс. Я уже Фаину набрал, едут нам навстречу на неотложке.

Чувствуя, как тяжелеют веки, я смотрел на Андрея, а потом, собравшись с силами, тихо спросил:

— Какого хрена не пристрелил меня там или не бросил, а, Граф?


Увидел, как он сжал челюсти, глядя в лобовое стекло, а потом повернулся ко мне и посмотрел в глаза:

— Ты — мой брат. Братьев не бросают.

(с) У. Соболева. Реквием. Черные Вороны



Я отключил очередной звонок и нервно хлебнул коньяк. Еще один квест, который мне подсунул Макс. Чтоб его. Неожиданный, такой гадский квест без всяких подсказок, шансов и попыток. Я ощущал себя тупицей, младенцем, который тыкается и не поймет, какого черта происходит вокруг. И все это вершина. Задницей чувствую, просто вершина огромного айсберга, который может потопить всех нас. Когда-то это уже было. Нечто похожее, когда мы подсунули Ахмеду левую компанию с похожим названием. В тот раз все понарошку, а в этот все по-настоящему. Компания продана, и едва я это понял, как меня током прострелило.

Притом ладно б сам мне сказал, предупредил, но нееет. Куда там. Сделал и свалил, оставил самого расхлебывать все это дерьмо.

Ощутил себя полным идиотом. Мне сверху позвонили и спросили, с каких пор за моей спиной начали наркоту и стволы провозить, или у меня теперь новая политика. Зарецкий, сука, звонил. Лично. В нашу последнюю встречу я отказался работать с ним, а теперь он был дьявольски зол, что я работаю с кем-то другим. И пронюхал, падаль, раньше, чем я узнал. Опасная, скользкая тварь, способная на что угодно, лишь бы свое получить. Когда-то отец предупреждал меня, чтоб я держался от него подальше.

"Осторожен будь, сын. Эта падла по головам пойдет ради своей цели и бабла. У него знакомств много, еще когда Союз не развалился, он в Грозном торчал, дела там какие-то вертел, поставки налаживал. Перед войной еще. А потом, как все там завертелось, вроде как не при делах был… но у меня сведения есть, что у него там связи остались".

Мои люди бросились все проверять, там документы в норме, все те же шестьдесят процентов, только в этот раз и счета, и обороты денег, и документация настоящие. Я несколько раз проверил. Потому что понять не мог, что это на самом деле происходит. Что мне не мерещатся автографы брата, которые он щедро напихал на каждой странице договора.

Я в очередной раз все же верил, что Макс не мог. Что это какая-то очередная фикция, что слово отца, его дело имело значение для нас обоих. Так лицемерить нельзя. Я же видел, как все это было важно для нас обоих такое долгое время.

И еще один тяжелый период. Период полного непонимания и отчуждения между нами. Вроде только семью собрали из ошметков, зажили нормально, Даша в себя пришла, а она, эта семья, оказывается, держалась на честном слове.

Да даже не на слове, а на самой Даше и держалась. После того, как шанс Максу второй дала, переступила через все, перепрыгнула через пропасть к нему навстречу. Вспомнил, как впервые ее увидел… Рядом с ним. Даже сестру свою я узнал благодаря этому засранцу.

"— На ноги поднимусь и отдам все долги. Много их скопилось. Вокруг Ворона хватает шакалов.

Я смотрел на его бледное лицо, на перевязанную голову и синяки под глазами и думал о том, что вот этот человек, которого я считал врагом еще вчера — мой брат.

— Просьба у меня к тебе, Андрей. Я сейчас не один живу, а с девчонкой. Ты не подумай ничего — она мелкая. Чуть старше твоей дочери. Съезди к ней, пообщайся. Заодно пусть за ней присмотрят. Одна она там.

— Это случаем не то голубоглазое чудо, которое сидит в коридоре? Она уже весь медперсонал успела на уши поставить. Макса все ищет… Смотри, под статью не попади, братец. Кто она тебе?

— Мне — никто. Зелень люблю только в денежном эквиваленте. А тебе сестра, — посмотрел мне в глаза, — Дарина. Отец не сказал, что у тебя родня есть? Он знал. Девчонка одна осталась. За мной увязалась после очередного рейда по лабиринтам твоей биографии.

Я рывком сел на кровати, чуть подавшись вперед:

— Моя мать умерла до того, как твоя Дарина свет увидела. Так что в лабиринте ты, по ходу, немного заблудился.

Он мне тогда еще раз под дых поддал. Ощутимо болезненно. Если б не ранение, я б вернул и челюсть свернул.

— Не умерла она. Некоторые хотели, чтоб ты в это поверил. Чтоб не искал. Есть у меня настоящее свидетельство о твоем рождении. Другая у тебя мать была. Когда наш отец забрал тебя, она запила сильно, сошлась с козлом одним, родила ему троих. Умерла всего пару лет назад. Светлана Ильина ее звали. Двое братьев твоих потерялись по интернатам, а младшая дома пряталась. Из детдома сбегала постоянно. Папаша ее, сожитель матери твоей, избивал девчонку, алкаш гребаный. Я ее с собой забрал. У меня уже пару недель живет.

Я побледнел. Сам ощутил, как вся кровь от лица отхлынула. И в этот момент распахнулась дверь, и уже через секунду я увидел, как в перебинтованного Зверя вцепились чьи-то пальцы. Худенькая темноволосая девочка, как вихрь, ворвалась в палату вместе с кем-то еще и бросилась к нему, всхлипывая и обнимая за шею.

Она ничего не говорила, только мокрой щекой прислонилась к колючей щеке Зверя. А он здоровой рукой прижал ее к себе".

Уже тогда я увидел этот блеск в ее глазах. Вот эту фанатичную преданность до сумасшествия. После смерти отца я вел записи. Записывал свои мысли, чувства, иногда наговаривал аудио, но чаще садился перед пустым экраном и закрывал глаза, а когда открывал — передо мной текст, набранный вслепую. Сохранял в своей папке, спрятанной под паролем. Когда Даша пришла ко мне просить и умолять, я еще не знал, как поступлю. Меня разрывало на части от понимания, что под ударом вся семья, и в тоже время я ощущал каким-то десятым чувством, что Макс в опасности, что он вляпался в какое-то очередное дерьмо "я все сам" и теперь не может оттуда вырваться. Потому что "сам" далеко не всегда работает.

Я мог все решить радикально. Мог заплатить нужным людям, разоблачить подделку документов и арестовать Богдана Нестерова. Привезти насильно домой и уже на месте разбираться — какого хрена происходит. Я даже связался со своим знакомым из спецслужб. Когда-то нас свела Настя. Тому нужна была кое-какая услуга. Салтыков Виктор Иванович. Известный и уважаемый человек. Мы встретились на нейтральной территории.

— Здесь все не так просто, Андрей Савелич. У вас сейчас большие проблемы. Вас пробивают высшие структуры и ищут к чему придраться. Один неверный шаг, и найдут. Кто-то очень заинтересован вас либо ликвидировать, либо заставить плясать под свою дудку. И мой вам совет — не давайте врагам козыри в руки. Отбытие в военную часть под чужими документами может быть растолковано, как попытка террористического акта. Особенно с учетом того, что вашими линиями осуществились две перевозки незаконного товара. Это может окончиться очень плохо для вашего брата.

— Я вас понял, Виктор Иванович. Спасибо за информацию.

Нажал мышкой на одну из папок с названием "недоверие". Я придумывал им названия. Потом мог долго не перечитывать, некоторые не трогал совсем. Особенно те, где писал отцу. Налил еще одну порцию коньяка и погрузился в это недоверие… Погрузился в собственное противоречие. И я не знал, с каким самим собой я согласен больше.

"…Только Дарина, собрав в кулак последние силы и пройдя через разочарование и отчаяние, смогла поверить Максу опять. Этих двоих связывает что-то вне человеческого понимания. Их чувства нельзя назвать любовью. Скорее, зависимостью неизлечимой. Полное растворение друг в друге — никто из них собой уже не был. Часть каждого вросла в нутро другого так, что не выжить уже друг без друга. Я это в больнице понял, после того, как Дарину увидел. Примчалась к нему, сердцем почувствовала, что случилось что-то, все вдруг неважным стало, чувства оголились, и наружу вырвалось лишь настоящее — полное осознание того, что не отдаст его никому, даже из лап смерти вырвет. Решила все для себя. Что он ее, а она его. Никакая жестокость, никакие унижения и разочарования не смогли убить эту абсолютную и бескомпромиссную готовность быть с ним. Рядом. Всегда и при любых обстоятельствах. Кто-то назовет это слабостью, кто-то смирением, найдутся и те, кто злорадно назовет Дарину дурой, потерявшей последнюю гордость. Только книги пишут и кино снимают именно о такой любви. О ней мечтают по ночам наивные молоденькие девочки, не понимая, какая она на самом деле страшная. Своей силой, для которой грань между добром и злом давно исчезла. Она неподвластна им самим, и в один момент из счастья может превратиться в проклятие. Они нашли в себе силы вернуться друг к другу. Начать жить заново. Да. Заново. Потому что в ту ночь они умерли, оба. Не мне их судить. Каждому из нас суждено прожить только одну жизнь, другой не будет, поэтому и выбирать тоже только нам, как и отвечать потом за этот выбор.

Стало немного легче, когда увидел, что сестра улыбается. Как смотрит на ребенка, светясь от счастья, даже Макс преобразился, появилось в нем то, чего раньше не было — готовность не только брать, но и отдавать. Каждый раз, корда смотрел на племянницу, в душе нежность разливалась вперемешку с горьким сожалением, ведь рождение своей дочери мне увидеть не удалось. Потерял много, не вернешь уже, потому и признал их право на это счастье.

Только лукавить не стану — не скажу, что рад за Дарину. Потому что отрицания во мне больше, чем радости. Опасения, что повторится все это. Такие, как Максим, не меняются, и я, в отличие от Дарины, верить ему пока не мог. Остался тот самый осадок на душе, горький и тяжелый, которым так щедро одаривает разочарование.

Мы продолжали общаться, собираться в честь семейных праздников, вели общие дела, но время беззаботных шуток, счастливых взглядов и ощущение единого целого прошло. Молчание становилось неловким, слова — взвешенными, прощания — сдержанными. Мы не возвели вокруг себя стены, слишком многое нас связывало, только в отношениях появилась натянутость, когда, находясь с человеком в одном помещении более нескольких часов, чувствуешь, что лучшим выходом будет — разойтись каждый в свою сторону, чтобы не позволить нарастающему напряжению разрушить остатки былого единства.

Можно простить друг другу все, только простить — не значит забыть. И я пока не готов был забывать. Понял, пытался принять, но забыть — нет. Не удастся. Время покажет, как мы будем с этим справляться. Каждый в себя приходит по-своему, как и смысл жизни обретает свой. И если для кого-то из нас он состоял в любви, то для меня превратился в месть. Ахмеду. Рациональную, продуманную и просчитанную. И старая как мир поговорка о блюде, которое нужно подавать холодным, зазвучала для меня по-особому. Кажется, я даже почувствовал, каким неповторимым является этот вкус — вкус мести. Остро-пикантный, с горьковатым послевкусием разрушенных судеб."

Я молча смотрел на яркие блики от огня в камине. Они бросали причудливые тени на стену и пол. За окном все еще бушевал ураган. Дождь, гроза. Как будто сама природа бесновалась вместе со мной.

Можно простить друг другу все, только простить — не значит забыть. И я пока не готов был забывать. Понял, пытался принять, но забыть — нет.

Эта фраза вертелась у меня в голове снова и снова.

Минуты, часы, дни… а легче не становилось. Наоборот, что-то внутри обрывалось все больше и больше. Откалывалось осколок за осколком. И не собрать нам себя в целое. Все слишком изменилось. Но пока что я готов защищать брата до последнего. Я не собирался от него отказываться. И так бы поступил наш отец. Он бы не бросил сына, несмотря ни на что.