Охотники за головами

У Гамсуна где-то сказано, что нам, людям, любовь быстро приедается. Что нам не хочется того, что достается слишком большими порциями. Неужели мы и правда настолько банальны? Очевидно, да. Однако со мной произошло не это. То, что произошло со мной, называется нечистая совесть. Не оттого, что я не мог ответить на влюбленность Лотте, — но оттого, что я любил Диану. Не признать этого было невозможно, однако поводом к разрыву стал ерундовый и нелепый эпизод. Было позднее лето, двадцать четвертый день нашего греха, и мы легли в постель в тесной двухкомнатной квартирке Лотте на Эйлерт-Сундс-гате. До этого мы болтали весь вечер — а вернее, болтал я. Рисуя и описывая жизнь такой, как я ее вижу. Это я умею, в манере Пауло Коэльо, которая завораживает интеллектуально покладистых людей, но раздражает более взыскательных. Взгляд печальных карих глаз Лотте не отрывался от моих губ, ловя каждое слово, — я буквально видел, как она всем существом вплетается в домотканое полотно моих мыслей, как ее мозг претворяет мои соображения в собственные, как она влюбляется в мой ум. Сам я давно уже влюбился в ее влюбленность, в преданные глаза, молчаливость и тихие, жалобные, едва слышные любовные стоны, совсем не похожие на завывания Дианиной циркулярной пилы. От этой влюбленности я три с половиной недели пребывал в состоянии непрерывного возбуждения. Так что, когда я иногда прерывал свой монолог, то нагибался к ней, клал ладонь ей на грудь, и дрожь сотрясала Лотте — или меня, — и мы кидались в двери спальни, к икеевской кровати шириной в сто один сантиметр с многообещающим названием «Брекке».[13] В тот вечер стоны были громче обычного, и она шептала мне в ухо что-то по-датски, чего я не понял, датский вообще трудный язык — датские дети ведь начинают говорить позже других европейских детей, — но что тем не менее подействовало на меня необычайно возбуждающе, и я увеличил скорость. Обычно Лотте с осторожностью относилась к такому нарастанию темпа, но в этот раз вцепилась в мои ягодицы и прижала меня к себе, что я понял как пожелание увеличить мощность и частоту. Я подчинился, заставляя себя думать об отце в открытом гробу во время похорон, — зарекомендовавший себя рецепт от преждевременного семяизвержения. Или в данном случае — от семяизвержения вообще. Хотя Лотте и говорила, что пьет противозачаточные таблетки, от мысли о ее беременности у меня останавливалось сердце. Я не знаю, достигала ли Лотте оргазма, когда мы любили друг друга, ее обычно тихое и сдержанное поведение заставляло предположить, что оргазм ее будет не сильнее, чем рябь на поверхности воды, как нечто, чего я просто-напросто могу не заметить. А ее, такую ранимую, я просто не смел мучить подобными расспросами. Я почувствовал, что пора остановиться, но позволил себе еще один мощный толчок. И почувствовал, как наткнулся на что-то там внутри. Ее тело напряженно застыло, глаза и рот распялились до предела. Затем ее тело содрогнулось, а взгляд сделался таким диким, что я решил, будто спровоцировал эпилептический припадок. И тут я ощутил, как что-то горячее, еще горячее, чем ее лоно, охватывает мой член, и в следующий миг волна окатила мне живот, бедра и мошонку. Приподнявшись на локтях, я посмотрел с недоверием и ужасом в точку, где соединялись наши тела. Ее лоно сжималось так, словно хотело вытолкнуть меня, ее стон был глубоким, ревущим, какого я никогда прежде не слышал, и тут пришла вторая волна. Влага выплеснулась из нее, просочилась между нашими бедрами и вытекла на матрас, еще не успевший впитать первую волну. Господи, подумал я. Я пробил в ней дырку. Мозг в панике искал причины. Она беременна, подумал я. И я как раз пробил дыру в околоплодном пузыре, и теперь все это дело течет на кровать. Господи, да мы сейчас всплывем к чертовой матери, это водяное дитя, еще одно водяное дитя. Ладно, допустим, я читал про так называемый «струйный оргазм» у женщин и даже видел его в паре порнофильмов, но относился к этому как к обману, выдумке, мужской фантазии. Единственное, о чем я мог думать, была расплата, божья кара за то, что я уговорил Диану сделать тогда аборт: теперь я убил невинного ребенка своим неосторожным членом.

Я слез на пол и сорвал с постели одеяло, Лотте съежилась, но я не обращал внимания на ее сжавшееся голое тело, только смотрел не отрываясь на темное пятно, расплывающееся по простыне. Постепенно до меня доходило, что случилось. Или, вернее, чего, к счастью, не случилось. Но непоправимое уже произошло, теперь слишком поздно и назад дороги нет.

— Я должен уйти, — сказал тогда я. — Так продолжаться не может.

— Что? — едва слышно прошептала Лотте, по-прежнему в позе эмбриона.

— Мне ужасно жаль, — сказал я. — Но я должен идти домой и просить прощения у Дианы.

— Ты его все равно не получишь, — прошептала Лотте.

Я не слышал ни звука из спальни, покуда смывал в ванной ее запах с ладоней и губ, а потом ушел, и все равно этот запах преследовал меня.

И теперь — три месяца спустя — я вновь стоял в ее передней и понимал, что теперь не Лотте на меня, а я на нее смотрю собачьими глазами.

— Ты можешь меня простить? — спросил я.

— А она что, не смогла? — спросила Лотте без всякой интонации. Или, может, это была датская интонация.

— Я ей не рассказывал про то, что случилось.

— А почему?

— Сам не знаю, — сказал я. — Есть большая вероятность, что у меня порок сердца.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. И я уловил тень улыбки в этих ее карих, очень печальных глазах.

— Зачем ты пришел?

— Потому что не могу забыть тебя.

— Зачем ты пришел? — повторила она с твердостью, которой я раньше не слышал.

— Просто подумал, что мы могли бы… — начал я, но она перебила:

— Зачем, Роджер?

Я вздохнул.

— Я больше не виноват перед ней. У нее есть любовник.

Последовало долгое молчание.

Она чуть оттопырила нижнюю губу:

— Она разбила твое сердце?

Я кивнул.

— А теперь ты хочешь, чтобы я тебе его обратно склеила?

Прежде я не слышал от этой молчаливой женщины таких легких и непринужденных формулировок.

— Это тебе не под силу, Лотте.

— Нет, конечно. А кто ее любовник?

— Да один тип, который искал через нас работу и который теперь ее, скажем так, не получит. Может, поболтаем о чем-нибудь другом?

— Просто поболтаем?

— Тебе решать.

— Да, решаю я. Мы просто поболтаем. Болтать будешь ты.

— Само собой. Я принес вина.

Лотте едва заметно покачала головой. И отвернулась. Я пошел за ней.

Я болтал, пока не кончилось вино в бутылке, и уснул на диване. А проснулся в ее объятиях, она ласково гладила меня по волосам.

— Знаешь, на что я первым делом обратила внимание, когда тебя увидела? — спросила она, заметив, что я проснулся.


— На волосы, — сказал я.

— Я что, раньше говорила?

— Нет, — сказал я и взглянул на часы. Полдесятого. Пора возвращаться домой. Н-да — к развалинам дома. Меня охватил ужас.

— Можно, я опять приду? — спросил я.

И заметил, что она колеблется.

— Ты нужна мне, — сказал я.

Я знал, что это не слишком весомый аргумент, что он позаимствован у женщины, которая предпочла «Куинз Парк Рейнджерс», потому что этот клуб заставил ее почувствовать себя востребованной. Но это был мой единственный аргумент.

— Не знаю, — сказала она. — Давай я немножко подумаю.



Когда я вернулся, Диана сидела в гостиной и читала большую книгу. Ван Моррисон пел «…someone like you / You make it all worthwhile»,[14] и она не услышала меня, пока я не встал перед ней и не прочел вслух названия на обложке:

— «У нас будет ребенок»?

Она вздрогнула, потом, просияв, смущенно сунула книгу в шкаф за спиной.

— Ты сегодня поздно, любимый. Занимался чем-нибудь приятным — или все работал?

— И то и другое, — сказал я и подошел к окну. Гараж купался в лунном свете, но пройдет еще много часов, прежде чем Уве заберет полотно.

— Я тут сделал пару звонков и немножко подумал насчет назначения кандидата в «Патфайндер».

Она восторженно всплеснула руками:

— Потрясающе! Это будет тот самый, которого я подсказала, этот… как же его?

— Грааф.

— Клас Грааф! Вот склероз! Надеюсь, когда он узнает, он купит у меня какую-нибудь картину подороже — я ведь заслужила?

Она возбужденно улыбнулась, расправила поджатые под себя стройные ноги и вытянула вперед, потянулась и зевнула. И словно когти охватили мое сердце и сжали, как пузырь с водой, и мне пришлось поспешно опять отвернуться к окну, чтобы она не прочитала боль на моем лице. Женщина, которой я верил, не просто предала меня, не просто привычно носила маску — она профессионально играла роль. Я сглотнул, ожидая, пока снова смогу овладеть собственным голосом.

— Грааф — неподходящая кандидатура, — сказал я, разглядывая ее лицо в оконном стекле. — Я предложу им другого.

Нет. Все-таки не вполне профессионально. Потому что это ей оказалось трудно проглотить, я видел, как у нее отвисла челюсть.

— Ты шутишь, любимый. Он такой замечательный. Ты сам говорил…

— Я ошибся.

— Ошибся? — Я с удовлетворением уловил пронзительные нотки в ее голосе. — Господи, в каком смысле?

— Грааф иностранец. Он ниже метра восьмидесяти. И страдает некоторыми расстройствами личности.

— Ниже метра восьмидесяти? Господи, Роджер, сам-то ты ниже метра семидесяти. Это ты страдаешь расстройствами личности.

Удар пришелся в цель. Не насчет расстройств моей личности, хотя с этим она, естественно, права. Я собрался — голос не должен дрогнуть:

— А в чем дело, Диана, почему такая бурная реакция? Я тоже возлагал надежды на Класа Граафа, но ведь сплошь и рядом бывает, что человек разочаровывает нас и не оправдывает ожиданий.

— Но… но ты ошибся. Неужели ты не понимаешь? Он именно тот, кто нужен!

Я повернулся к ней, попытавшись изобразить надменную улыбку.

— Слушай, Диана, я один из лучших профессионалов в своем деле. Это я решаю и я оцениваю людей. Бывает, что я ошибаюсь с оценками в частной жизни…

Я заметил, как ее лицо чуть дрогнуло.

— Но никогда — по работе. Никогда.

Она молчала.

— Я зверски устал, — сказал я. — Плохо спал прошлой ночью. Спокойной ночи.

Лежа в постели, я слышал ее шаги наверху. Неугомонные, туда-сюда. Голоса я не слышал, но знал, что она обычно так расхаживает, когда говорит по мобильному. Тут мне подумалось, что этим мы отличаемся от поколения, выросшего при беспроводной связи, ходим, говоря по телефону, словно все еще в восторге от того, что подобное возможно. Я где-то читал, что современный человек тратит на общение в шесть раз больше времени, чем наши деды. Так что мы общаемся больше — но лучше ли? Почему я, например, не сказал Диане напрямую: мне известно, что они были вдвоем с Класом Граафом в его квартире? Не потому ли, что я знал — она ничего не сможет толком объяснить, и я все равно останусь наедине со своими догадками и предположениями? Она может, например, сказать, что это была случайная встреча, ошибка, а я все равно буду знать, что это не так. Ни одна женщина не станет манипулировать мужем, чтобы тот устроил на хорошо оплачиваемую работу мужчину, с которым у нее была лишь мимолетная связь.