Оливер Лавинг

Какой-то треск. Сухая ветка в мертвом саду мистера Авалона. Он обернулся. Ты кинулся на землю. Видел ли он? Что он видел? А что видел ты?

Миллионы световых лет: но жуткое дальнодействие, таинственные стежки нашей вселенной опровергают обывательские представления о времени и пространстве. И как ты смотрел в окно мистера Авалона, так же десять лет спустя, в далеком мире над твоей постелью, твои родные смотрели в отверстие иного рода. Смотрели, но не понимали – пока еще нет.





Ева

Глава восемнадцатая




«Да».

В первые пять дней, пока Марго Страут передавала в мир ответы ее сына, эти да сжимались у Евы внутри, даже когда она лежала одна в своей постели в «Звезде пустыни». Да, вскоре поняла Ева, могло означать и отрицание. Она перестала тайком ездить к мужу в Марфу. Склад на чердаке, который она собирала для будущей жизни своего сына, не прирос ни единой книжкой. Накануне она даже не притронулась к хорошенькой перьевой ручке, оставленной кем-то на ресепшене.

Да: слово в левой руке сына, именно там, где утверждала Ева. Если точнее, в тенарных мышцах, прямо под большим пальцем. «Мне надо было прислушаться к вам раньше», – призналась Марго Страут, и это был один из самых прекрасных моментов в жизни Марго. Ева в ответ пожала плечами: «Матери чувствуют такое».

Конечно, Марго Страут – с ее приборами для чтения ЭЭГ, ее приспособлениями для коммуникации и ее образованием – была нужна для того, чтобы превращать подергиванья руки в нечто понятное, но все же Ева чувствовала, что это второе чудо принадлежало ей. Она твердо потребовала от Чарли и даже от Пегги ничего не рассказывать ни активистам «Пятнадцатого ноября», ни кружку Уолкотт-Хендерсон-Доусон-Шумахер (которые то и дело забегали с овсяным печеньем), ни более крупной политизированной компании под предводительством Донны Грасс (которая прислала гвоздики), ни журналистам, которые по-прежнему иногда звонили Еве. Труднее было игнорировать – хотя она и делала так уже три дня – звонки от Мануэля Паса, просившего заглянуть к нему в участок. «Понимаю, как вы сейчас заняты, – сказал Мануэль в одном из голосовых сообщений, – но нам необходимо поговорить». Хотя Эктор Эспина уже десять лет лежал в земле, Ева знала, какова будет реакция бывших жителей Блисса. Потерянный мальчик, необъяснимая жертва необъяснимой катастрофы в исчезнувшем городе, единственный живой памятник почти забытой трагедии – наконец сможет заговорить.

– Я думаю, мы имеем право узнать, что нам хочет рассказать Оливер, прежде чем сюда набьется толпа народа, – сказала она Чарли. – Думаю, Оливер имеет на это право. Он заслуживает передышки. Как и все мы.

– А как насчет Па? – спросил Чарли. – Разве не надо ему рассказать? Избавить его от мучений?

– Скоро, – искренне ответила Ева, – я сама ему расскажу.

Но что-то мешало ей поделиться новостью с мужем. Возможно, давняя злопамятность, а может, что-то еще, что-то связанное с тем темным безмолвным местом, где они оказывались с Джедом, когда она приезжала навестить его в Марфе. Тепло-грустная комната безопасности, надежно закрытая от сумбура теперешней Евиной жизни.

Всего пять раз она была у Джеда, и каждый раз собиралась только «рассказать новости», проявить немного доброты к потасканному депрессивному старику. Но каждый раз по пути в Марфу Ева чувствовала, как все ее тело наливается в предвкушении резкого облегчения, – так же, как дрожали ее руки от желания совершить очередную кражу. Вот только эта потребность не была связана с будущим – разумеется, нет. Тут не было никаких пустых сентиментальных мыслей о поддержке в эти беспокойные дни, точно никакой надежды (боже упаси!) на то, что они снова будут вместе. Однажды под его кроватью Ева нашла – хотя он невразумительно уверял ее, что это был прокисший яблочный сидр, – две банки с мочой! Но у нее получалось не обращать внимания на мочу; все это казалось нереальным, немного безумным; краденые часы в доме Джеда были так далеки от ее каждодневного существования, что Ева знала: ей никогда никому не придется в этом признаваться. И невозможно отрицать, как приятно было сознавать, что есть какой-то факт, о котором Чарли – со всем его самодовольным осуждением, с его двадцатитрехлетней уверенностью в том, будто он знает гораздо больше матери, – все-таки не знал. Что бы он подумал о таком? Часто Еве не удавалось сдержать ухмылки.

Тем утром, когда Чарли в слезах позвонил из приюта Крокетта, Ева уже успела обнаружить на холодильнике его прощальную записку. «Сказать по правде, Ма, – признался он ей позже в редком приступе откровенности, – у меня проблемы, серьезные проблемы». Чарли громко плакал, и Ева укачивала его, утешая. «Я заплачу. Конечно же, я помогу тебе, – сказала она. – Я знаю, ты порой забываешь, что я не только диктатор, от которого ты сбежал, но еще и твоя мать, которая любит тебя». Момент триумфа, ставший еще триумфальнее, когда Чарли рухнул в ее объятия. Так что ей ничего не оставалось, кроме как выполнить свое обещание, и теперь все совокупные сбережения Лавингов составляли 962 доллара. Накануне вечером Ева почувствовала, что лежащая на тумбочке рукопись «Иисус – мой лучший друг» источает осуждение – словно Евина жизнь была нравоучительным эпилогом для христиан, которые отвергали советы Христа, – так что она собрала листки и сунула их в нижний ящик тумбочки.

Наконец сбылись ее страхи по поводу финансов. Ева вот-вот должна была пересечь красную черту. Лавингам придется жить в кредит: Еве – с помощью своей блестящей синей карты Visa, Чарли – с помощью надорванной материнской щедрости, ее изношенного терпения. Она спрашивала себя, хоть этого делать и не стоило: как она ухитрилась воспитать сына, способного на такую глупость – задолжать за три месяца за квартиру этому человеку с гангстерским выговором? «Семья, – сказал ей по телефону Джимми Джордано (его правда так звали!), – это великая вещь. Рад, что этот паренек сейчас с матерью, которая его любит».

– К твоему сведению, я считаю, что надо было давно рассказать Па. Но позволю решать тебе, – сказал Чарли.

– Позволишь мне, – ответила Ева. – Как благородно.

Но в Биг-Бенде любая новость быстро становится достоянием общественности. Ева не знала, чьих это рук дело, – она подозревала Пегги, доктора Рамбла или даже Марго, – но в пятницу к ней явилась кандидат медицинских наук (или, по ее собственным словам, «специалист по горю и страданиям») по имени Линда Финфрок, чтобы «помочь вам и Оливеру в этот радостный, но также и очень непростой период». Под «помощью» Линда понимала длинную лекцию о посттравматическом расстройстве для Евы и Чарли – мол, не стоило поднимать крышку слишком поспешно.

– Это как крышка ящика Пандоры, – сказала доктор Финфрок своим академическим, мелодичным и текучим голосом. Белоснежная прядь в ее волосах напоминала точку с запятой. – Конечно, вы хотите задать Оливеру много вопросов, да и кто бы не хотел? Но нам нужно двигаться осторожно. Никто из нас не может даже вообразить, каково ему сейчас. И насколько я поняла миссис Страут, у Оливера все еще трудности с самыми базовыми словами. Необходимо дать ему время, много времени, прежде чем ставить перед ним сложные вопросы. Мы ведь не хотим выпускать всех духов разом.

Ева кивнула:

– Абсолютно с вами согласна.

– А как вы себя чувствуете? – спросила доктор, указывая ручкой на Евины отекшие и покрасневшие глаза. – Все хорошо? Для вас ведь это тоже не мелочь.

– Просто великолепно, – ответила Ева.



– Алфавит, – начала Марго Страут, когда Ева и Чарли уселись возле четвертой койки. – Он далеко не идеален. Но дело движется.

– Алфавит?

Марго улыбнулась и громко причмокнула ириской. Со своей любовью к театральным эффектам, которую Ева заметила в последнюю неделю, Марго не стала ничего объяснять, чтобы демонстрация все сказала сама за себя.

– Оливер, ты знаешь, кто пришел? С кем я разговариваю? – Марго вновь приняла рабочее положение и сжала между пальцами тенарные мышцы Оливера.

Проводки ЭЭГ задрожали.

Ева ожидала услышать знакомое жизнерадостное механическое «Да», но на этот раз Марго сделала нечто иное.

– А? Б? В? – Не сводя глаз с расшифровки ЭЭГ, Марго перечислила буквы до середины алфавита, остановилась на «М» и нажала на экран, установленный над кроватью. А затем стала перечислять буквы сначала: – А? – спросила она, но больше ничего не сказала.

Марго снова нажала на экран, и компьютер назвал Еву так, как называл Оливер, – не «мать», не «мама», а по-техасски ласково: «Ма».

– Оливер.

Ма: резкий удар в спину. У Евы перехватило дыхание. Доктор Финфрок была права, но ящик Пандоры принадлежал не только Евиному сыну. Из нее с криками рвалось все – годы, ужас, украденные вещи, разваливающийся дом, потерянный и безалаберный сын, ежедневная многочасовая молитва. Все это бежало по ее щекам, клокотало в ее глотке. Ее едва не вырвало.


– Черт побери, – сказал Чарли, – ну просто черт побери!

– Именно так, – засмеялась Марго.

– И мы можем спросить его о чем угодно? – спросил Чарли. – Сказать что угодно, а он сможет ответить?

– Ну, я бы воздержалась от разговоров о политике. Ха-ха! Пока все очень медленно, по буквам. – Голос Марго дрожал, теряя профессиональную бесстрастность. – Но есть способы нарастить темп. Мы перейдем к другому алфавиту, где буквы сгруппированы по частоте…

Но тут, казалось, логопед утратила дар речи. По ее коже пошли пятна – красные континенты на глобусе ее головы. В конце концов, она тоже была матерью, еще одной матерью, утратившей часть собственного тела. Еще одной матерью с растерзанным сердцем, которая пыталась начать вторую или третью жизнь, вытаскивая слова из больных людей в клиниках и больницах, затерянных в техасской пустыне. Глядя, как влага собирается и стекает по пылающему лицу Марго, Ева впервые позволила себе предположить, что доктор Рамбл и остальные были правы насчет этой женщины. Ева никогда не говорила с ней ни о событиях того вечера, ни о погибшей дочери Марго, ни о бросившем ее муже; но теперь Еве показалось, что в ее истории действительно был негромкий героизм – в том, как она сублимировала свое горе в важнейшую работу. И к собственному немалому удивлению, Ева увидела, что руки ее тянутся к Марго Страут и обхватывают эту женщину, отчего их мокрые от слез шеи, соприкоснувшись, издали хлюпающий звук. Даже Чарли попытался принять участие в этой сцене, похлопывая обеих по спине.

Они разомкнули объятия и сделали вдох. Ева положила ладонь на щеку Оливера; его глаза продолжали лихорадочно метаться. Марго приподняла левую руку Оливера, погрузила пальцы в мякоть его ладони. Какие слова следует сказать, когда после десяти лет молчания ты наконец можешь поговорить с утраченным сыном? Что сказать сначала, что потом? Первое, что пришло Еве в голову, была, возможно, самая затертая фраза в языке, старинный лингвистический рецепт, который использовали снова и снова, так что он здорово приелся, – но что еще она могла сказать Оливеру, кроме «Я люблю тебя»?

– А? Б? В?

– Л! – объявила Марго, ощутив на этой букве двойное дрожание тенарных мышц.

– Люблю, – произнес механический голос. И хотя смысл был уже ясен, Марго продолжила, чтобы передать полноценную фразу. Минутой позже компьютер произнес: – Тебя.

В последние два часа, перед воскресным перерывом, Марго перевела с движений большого пальца на механический голос восемьдесят шесть слов. Все на одобренные доктором Финфрок темы. На вопрос, удобно ли ему, – «Трубка жмет». На вопрос о развлечениях – «Толкин» и «Дилан».

Об одиночестве – «Иногда». О скуке – «Иногда». О тех, кто может его навестить, – «Папа».

– Папа? – Чарли вскинул глаза на Марго, которая щурилась на экран расшифровки ЭЭГ.

– А? Б? В? – переспросила Марго.

– Хочу видеть Па, – наконец произнес автоматический голос.

Тем вечером, привычно поцеловав Оливера в щеку и собрав свои вещи, Ева долго смотрела на Марго, которая разминала свою затекшую руку. Когда Чарли убежал в туалет, Ева окликнула женщину по имени.

– Да? – Марго подняла глаза от своей аппаратуры, шмыгнула носом.

– Не знаю, – сказала Ева. – Это какая-то ирония. Я не нахожу слов, чтобы сказать, как я – признательна? Благодарна. Как я вам благодарна.

– Это просто моя работа, – отвечала Марго. – Только самая радостная ее часть.

– Дело в том, что я хочу просто сказать… Хочу сказать, что понимаю, как это трудно. Если я бы потеряла ребенка и потом стала бы делать то, что вы делаете с Оливером… Думаю, я бы не вынесла. А может, я ничего не понимаю. Но я хочу вас поблагодарить.

По обычаю всех Лавингов, Ева давно научилась превращать свою кожу в камень, защищать себя от внешнего мира, оборонять то, что внутри. В том, как Марго взяла ее руки в свои, было нечто глубоко ошеломительное: напоминание, что человек может ответить другому человеку с такой откровенностью.

– Нет, – сказала Марго. – Это вам спасибо.





Глава девятнадцатая




Утро воскресенья. Чарли ушел на рассвете, оставив на кухонном столе записку: «Работаю. Вернусь позже». В отместку Ева решила не сообщать ничего о собственных планах на день, кроме мстительного послания: «Уехала». Некоторое время она смотрела на это слово, нацарапанное на бумажном полотенце, и наконец решила исправиться и добавила: «Обнимаю, целую. Ма».

Спустя час Ева свернула на Пайсано-Лейн в Марфе. Она окинула взглядом участок, но не увидела Джеда в сарае за подвешенными мусорными ангелами. Приставив ладони козырьком к фрагменту грязного стекла, скрытого за плетями винограда, Ева не сумела обнаружить никаких следов мужа среди потрепанной мебели в сероватом свете гостиной. Казалось, за прошедшую с ее последнего визита неделю место их абсурдных тайных рандеву помрачнело, и теперь томительная ностальгия их романа, о котором они стонали на бурой волне этого продавленного дивана, вызывала у нее стыд.

Было воскресенье, и Ева вспомнила: Джед говорил, что на выходные куда-то уезжает. Но куда? Она подумала о месте, куда Джед отправлялся на «добычу» материалов для творчества. Свалка промышленных отходов, карьер в Таск-Маунтин, который должны были засыпать в конце года.

Свалка обнаружилась на расстоянии десяти миль к югу от Марфы; в своей безысходности это место даже казалось печально-прекрасным. Огромный кратер посреди пустыни, гигантская чаша западнотехасского мусора, словно какой-нибудь астероид полностью разрушил маленький городок, когда-то стоявший у подножия горы. Ева припарковала Голиаф у кромки карьера и посреди сверкающего металла, в какофонии красок, постепенно сливавшихся в единую красно-бурую ржавчину и серо-бурую гниль, увидела мужчину в джинсовом комбинезоне, сидящего на корточках; дымя сигаретой, он пытался вытащить какой-то предмет. Ева замахала этому спасшемуся из Армагеддона, и движения лопаток подожгли фитиль ее позвоночника.

– Джед!

Он поднялся и вместо ответного приветствия швырнул сигарету в мусор; на одну головокружительную секунду Еве показалось, что сейчас все взорвется.

В карьер надо было спускаться по лестнице, прикрепленной к известняковой кромке.

– Тебе нельзя тут находиться. – Джед протянул руки, помогая ей сойти на рыхлую, скрипучую поверхность.

– Может быть. Но я тут.

– Я в том смысле, что это опасно. Раньше оно все светилось. По ночам. Богом клянусь.

– Тогда что ты здесь делаешь?

Словно для демонстрации, Джед поднес очередную сигарету к своему складчатому лицу. Морщась, он облучал себя сразу тремя способами: канцерогенным полыханием в легких, ультрафиолетом солнца на коже и нестабильными ядрами свалки с их бета-частицами и гамма-лучами.