Оливия Киттеридж

Теперь в магазин за продуктами отправлялся Генри. Однажды он принес домой букет цветов.

— Это — моей жене, — произнес он, вручая ей цветы.

Вид у них был жалкий — до ужаса. Ромашки, выкрашенные в голубой цвет, среди белых и абсурдно розовых, а некоторые уже почти завяли.

— Сунь их вон в ту вазу, — сказала Оливия, указав на старую голубую вазу.

Цветы примостились на деревянном столике в кухне. Генри подошел и обвил жену руками; стояла ранняя осень, было довольно холодно, свитер мужа пропах древесной стружкой и немножко плесенью. Оливия ждала, чтобы объятие закончилось. Потом вышла из дому — высадить луковицы тюльпанов.

Через неделю — в обычное утро, когда надо было делать какие-то дела, — они поехали в город, на большую парковку возле огромного магазина «Купи и сэкономь».

Оливия собиралась посидеть в машине, почитать газету, пока Генри будет покупать молоко, апельсиновый сок и банку джема. «Еще что-нибудь?» — Генри произнес эти слова. Оливия лишь молча покачала головой. Генри открыл дверь, резко выбросил наружу длинные ноги. Скрип двери, клетчатая спина его пиджака, а потом странное, неестественное движение его тела, падающего на землю прямо из этой позиции.

— Генри! — закричала она.

Она кричала на него, пока ждала карету «скорой помощи». Губы его двигались, глаза были открыты, одна рука непрестанно дергалась в воздухе, словно он пытался дотянуться до чего-то где-то за Оливией.



Тюльпаны расцвели с оскорбительной пышностью. Предвечернее солнце омывало их широким потоком света там, где они росли на склоне холма, спускаясь почти до самой воды. Оливия могла видеть их из окна кухни — желтые, розовые, белые, ярко-красные. Она посадила их на разной глубине, и казалось, что они разного роста: неравность делала их еще прелестнее. Когда ветерок слегка пригибал цветы, тюльпаны казались подводным полем, где росло что-то волшебное, — все эти разные цвета словно плыли перед глазами. Даже лежа в «лентяйке» — комнатке, которую пристроил Генри несколько лет назад, с эркером, таким большим, что можно было затолкать туда небольшую кровать, — Оливия могла видеть самые верхушки тюльпанов, цветки, озаряемые солнцем, и иногда она ненадолго погружалась в дрему под звуки транзистора, который держала у уха всегда, когда бы ни ложилась. К этому времени дня она уставала, потому что вставала так рано, до восхода солнца. Небо только начинало светлеть, когда Оливия, взяв с собой пса, садилась в машину и ехала на реку, вдоль которой проходила три мили в одну сторону, а затем три мили обратно, пока солнце поднималось над широкой лентой воды, где ее предки ходили на своих долбленых лодках из одного залива в другой.

Пешеходная дорожка была заново вымощена, и к тому времени, как Оливия начинала обратный путь, навстречу ей бежали роллеры, молодые, невыносимо здоровые, их обтянутые эластичной тканью бедра, мощно раскачиваясь, несли их вперед, мимо нее. Она ехала в пончиковую «Данкин-донатс», читала газету и кормила собаку пончиками без начинки. А потом она отправлялась в инвалидный дом. Мэри Блекуэлл теперь работала там. Оливия могла бы сказать ей: «Надеюсь, вы научились держать язык за зубами», потому что Мэри как-то странно на нее смотрела. Впрочем, Мэри может катиться ко всем чертям. И вообще все они могут катиться ко всем чертям.

Генри, обложенный подушками, слепой и всегда улыбающийся, сидел в инвалидном кресле; Оливия катила его в рекреационный зал, к роялю. «Сожми мне руку, если ты меня понимаешь», — говорила она, но его рука не сжимала ее руку. «Моргни, — просила она, — если ты меня слышишь», но Генри улыбался в пространство прямо перед собой. Вечером Оливия возвращалась покормить Генри с ложечки. Однажды ей разрешили выкатить его на кресле на парковку, чтобы собака могла лизнуть ему руку. Генри улыбался. «Кристофер приезжает», — сказала она ему.

Когда Кристофер приехал, Генри по-прежнему улыбался. Кристофер пополнел и надел рубашку с воротничком, собираясь в инвалидный дом. Увидев отца, он обернул к Оливии потрясенное лицо. «Поговори с ним, — приказала Оливия. — Скажи ему, что ты здесь».

Она вышла из комнаты, чтобы они смогли хоть немного побыть наедине, но прошло не так уж много времени, и Кристофер вышел ее искать.

— Куда же ты подевалась? — спросил он ее раздраженным тоном. Но глаза у него покраснели, и сердце Оливии раскрылось ему навстречу.

— Ты нормально питаешься там, в твоей Калифорнии? — спросила она.

— Господи, как же ты можешь выносить это заведение? — спросил он.

— Не могу, — ответила она. — Запах прилипает к тебе надолго.

Оливия чувствовала себя словно беспомощная школьница, не желая показать ему, как она рада, что он здесь, что ей не придется ездить сюда одной, что он будет сидеть рядом с ней в машине. Но он пробыл не всю неделю: объяснил, что там что-то произошло и ему надо срочно вернуться.

— Тогда ладно, — сказала она.

Она отвезла его в аэропорт. Пес сидел на заднем сиденье. Дом казался еще более пустым, чем когда-либо, даже инвалидный дом вроде бы стал другим из-за того, что в нем теперь нет Кристофера.

На следующее утро Оливия подкатила Генри к роялю.

— Кристофер скоро вернется, — пообещала она ему. — Ему надо было закончить какую-то работу, но он скоро приедет. Он так тебя любит, Генри. Все время повторяет, каким замечательным отцом ты был.

Но голос у нее стал прерываться, и ей пришлось отойти к окну, откуда она стала смотреть на парковку. Бумажного носового платка у Оливии при себе не оказалось, и она повернулась поискать его. Перед ней стояла Мэри Блекуэлл.

— В чем дело? — спросила Оливия. — Вы что, никогда не видели, как плачет старая женщина?



Ей не нравилось быть одной. Еще больше ей не нравилось быть с людьми.

У нее мурашки шли по коже, когда она сидела в маленькой столовой у Дейзи Фостер, прихлебывая чай.

— Я пошла на собрание этой идиотской «Группы горюющих», — рассказывала она Дейзи. — Они там утверждают, что это нормально — испытывать гнев. Господи, до чего же люди глупы! Какого черта я должна испытывать гнев? Мы же все знаем, что такое может случиться. Не многим повезет скоропостижно умереть во сне.

— Ну, я думаю, люди ведь по-разному реагируют, каждый по-своему, — отвечала Дейзи своим милым голосом.

Ничего в ней нет, кроме этого милого голоса, подумала Оливия, потому что такая Дейзи и есть — милая. К чертям собачьим все это. Она сказала, что ее ждет собака, и ушла, оставив чашку недопитой.

Именно так оно и было — она просто не могла никого выносить. Каждые несколько дней она ходила на почту, и это ей тоже трудно было вынести. «Как вы поживаете?» — каждый раз спрашивала ее Эмили Бак. Это ужасно раздражало Оливию. «Справляюсь», — отвечала она, однако она терпеть не могла получать письма — на большинстве конвертов значилось имя Генри. А счета! Она не знала, что с ними делать, некоторых вообще не понимала, а сколько еще мусорной почты! Оливия останавливалась у большого серого контейнера для мусора, выбрасывала все это, а иногда туда же попадал и какой-нибудь счет, и ей приходилось наклоняться и копаться в бумажном мусоре, чтобы этот счет отыскать. И все это время она чувствовала на себе внимательный взгляд Эмили, наблюдающей из-за прилавка.

Пришли открытки — немного и не все скопом: «Сожалею… как печально…», «Сожалею, только что узнал…» Она отвечала на каждую. «Не сожалейте, — писала она, — Мы все знаем — такое неминуемо должно случиться. Нет в мире ни черта такого, о чем стоило бы сожалеть». И лишь раз или два, да и то на какой-то миг, ей пришло в голову, что она, возможно, не в своем уме.

Кристофер звонил раз в неделю. Оливия каждый раз спрашивала его: «Что я могу для тебя сделать, Кристофер? — имея в виду: Сделай же что-нибудь для меня! — Может, мне прилететь к тебе повидаться?» — «Нет, — неизменно отвечал он. — У меня все в порядке».

Тюльпаны увяли, листья на деревьях стали красными и опали, деревья обнажились, выпал снег. Все эти перемены Оливия наблюдала из «лентяйки», лежа на боку с зажатым в руке транзистором, подтянув колени к груди. За высокими оконными стеклами стояло черное небо. Ей были видны три небольшие звездочки. По радио спокойный мужской голос интервьюировал кого-то или сообщал новости. Когда казалось, что смысл слов изменился, Оливия понимала, что она какое-то время поспала. «Ай-яй», — время от времени тихонько произносила она. Она размышляла о Кристофере — почему он не разрешает ей приехать к нему погостить, почему не возвращается на Восточное побережье? Ее мысли мимолетно касались Ларкинов — навещают ли они по-прежнему своего сына? Возможно, Кристофер остается в Калифорнии, надеясь помириться со своей женой… Какой невыносимой всезнайкой была эта Сюзанна! И все же она ни черта не знала ни об одном цветке, вырастающем из земли!

Как-то в одно морозное утро Оливия совершила обычную прогулку, заехала в «Данкин-донатс» и сидела в машине, читая газету. Пес на заднем сиденье заскулил. «Замолкни! — велела она ему. — Прекрати!» Пес заскулил еще громче. «Прекрати!» — прикрикнула она. Тронула машину. Подъехала к библиотеке, но не вошла туда. Потом заехала на почту, бросила в контейнер полученный мусор, а затем ей пришлось наклониться, чтобы выудить оттуда бледно-желтый конверт без обратного адреса: узнать почерк на конверте она не смогла. В машине она, надорвав, вскрыла конверт — простой бледно-желтый квадратик. «Он всегда был очень приятным человеком. Не сомневаюсь, что он таким и остается». Подпись: Луиза Ларкин.

На следующее утро, еще до рассвета, Оливия медленно проезжала мимо дома Ларкинов. Там, под нижним краем штор, виднелась тусклая полоска света.




— Кристофер, — сказала Оливия в следующую субботу, взяв трубку на кухне, — Луиза Ларкин прислала мне открытку о твоем отце.

В ответ она услышала молчание.

— Ты меня слышишь?

— Да-да, — ответил Кристофер.

— Ты слышал то, что я сказала про Луизу?

— Ага.

— Ты не думаешь, что это интересно?

— На самом деле — нет.

Боль, словно раскрывающаяся сосновая шишка, расцветала у нее за грудиной.

— Я даже понять не могу, как она об этом узнала. Запертая в этом доме день напролет.

— Не знаю, — сказал Кристофер.

— Ну, тогда ладно, — проговорила Оливия. — Мне пора в библиотеку. До свидания.

Она сидела у кухонного стола, наклонившись вперед, прижав ладонь к толстому животу. Мысль о том, что она может в любой момент — стоит только захотеть — покончить с собой, пришла ей в голову. Это случилось уже далеко не в первый раз, что она об этом подумала, однако раньше она всегда задумывалась над тем, какую оставить записку. Сейчас она решила, что не станет оставлять записку. Даже такую: «Кристофер, что я такого сделала, чтобы ты так относился ко мне?»

Оливия оглядела кухню с некоторой осторожностью. Были такие женщины — вдовы, — которые терпеть не могли покидать свой домашний очаг, умирали вскоре после того, как кто-то перевозил их в дома, где им помогали справляться с жизнью. Но она не знала, как долго сможет прожить здесь одна. Она ждала возможности убедиться, что каким-то образом сумеет забрать Генри домой. Она ждала, что Кристофер вернется на Восточное побережье. Встав, чтобы отыскать ключи от машины — так как ей понадобилось тотчас же убраться отсюда, — она вдруг вспомнила, несколько отстраненно, как очень давно, еще молодой женщиной, она ощутила безотрадность домашней повседневности и закричала, а Кристофер в испуге втянул голову в плечи: «Я не желаю быть рабыней, черт побери! Я это ненавижу!» А может, она кричала вовсе не это. Оливия позвала собаку и вышла из дому.



Исхудавшая совершенно как палка и своими движениями напоминающая древнюю старуху, Луиза провела Оливию в затемненную гостиную. Она включила лампу, и Оливия была поражена красотой ее лица.

— Я не собиралась так пристально вас разглядывать, — извинилась Оливия: ей пришлось сказать это, так как она понимала, что не скоро сможет отвести взгляд от этого лица, — но вы прелестно выглядите.

— Неужели? — Луиза издала какой-то звук, похожий на тихий смешок.

— Ваше лицо…

— Ах, это…

Казалось, что все прежние старания Луизы выглядеть красивой, ее крашеные золотистые волосы, густорозовая помада на губах, быстрая, нетерпеливая речь и тщательный выбор одежды, бусы, браслеты и хорошенькие туфельки (Оливия это помнила) — все это на самом деле лишь прикрывало настоящую Луизу, которая теперь, обнаженная горем и изолированностью и, возможно, по горло напичканная успокоительными, выбралась из-под покровов — во всей своей хрупкости и с лицом изумительной красоты. Редко можно встретить по-настоящему красивых старых женщин, подумала Оливия. Обычно видишь лишь остатки былой красоты, если эти женщины были когда-то красивы, но редко можно увидеть то, что предстало перед ней сейчас: карие глаза, сиявшие какой-то нездешностью, глубоко сидящие на исхудалом лице такой изящной лепки, что сделала бы честь скульптуре, кожа туго натянута на высоких скулах, губы по-прежнему полные, седые волосы, зачесанные набок, стянуты тонкой коричневой лентой.

— Я приготовила чай, будете? — спросила Луиза.

— Нет, спасибо.

— Ну ладно.

Луиза грациозно опустилась в стоящее рядом кресло. На ней было длинное, прямое, похожее на свитер темно-зеленое платье. «Кашемир», — догадалась Оливия.

Ларкины были в городе единственными людьми, не только имевшими деньги, но и не боявшимися их тратить. Их дети учились в частных школах в Портленде. Они брали уроки теннисной игры, игры на фортепиано и каждое лето уезжали в летний лагерь. Горожане подсмеивались над этим, потому что ни один другой ребенок из города Кросби, штат Мэн, в летний лагерь не ездил. Поблизости от Кросби были летние лагеря, набитые ребятами из Нью-Йорка, и зачем надо детям Ларкинов проводить лето с ними вместе? Просто они такие, эти Ларкины, и все тут. Костюмы Роджеру шили на заказ, у портного (Оливия это помнила), во всяком случае, Луиза так говорила. Разумеется, потом в городе пришли к заключению, что Ларкины разорились. Но, возможно, расходов было не так уж много, раз со всеми экспертами смогли расплатиться.

Оливия незаметно оглядела комнату. На обоях в одном месте виднелись водяные подтеки, панели на стенах выцвели. Она была чистой, эта комната, но ни малейшего усилия не делалось, чтобы привести ее в надлежащий вид. Оливия не была здесь целую вечность — по-видимому, когда-то давно присутствовала на рождественском чаепитии. Вон в том углу стояла рождественская елка, а по всему дому — горящие свечи и столы с едой, и Луиза, приветствующая гостей: Луиза всегда любила показать товар лицом.

— Вас не беспокоит то, что приходится все время оставаться в этом доме? — спросила Оливия.

— Меня беспокоит, что вообще приходится оставаться — не важно где, — ответила Луиза. — Надо сказать, необходимость паковать вещи, переезжать — ну, это всегда казалось мне как-то слишком.

— Пожалуй, я вас могу понять.

— Роджер живет наверху, — сказала Луиза, — а я живу здесь, внизу.

— А-а. — Оливия обнаружила, что с трудом воспринимает то, что ей говорят.

— В жизни надо как-то договариваться. Приноравливаться.

Оливия кивнула. Ее-то больше всего беспокоила мысль о том, как Генри купил ей те цветы. И как она просто стояла там… Она сохранила цветы, засушила их, все голубые ромашки стали теперь коричневыми, согнулись.

— Кристофер вам помогает? — спросила Луиза. — Он всегда был таким чутким мальчиком, правда? — Костлявой рукой Луиза разгладила кашемир, укрывавший колено. — Но ведь и Генри был очень милым человеком, так что вам в этом повезло.

Оливия не ответила. Из-под задернутой шторы в комнату пробивалась тонкая полоска белого света — наступило утро. Она уже шла бы вдоль реки, совершая свою обычную прогулку, если бы не заехала сюда.