Оливия Киттеридж

— Хорошо, — сказала Ребекка.

— У вас голос расстроенный, — сказала женщина. — Но, милочка, ведь вы же получите назад свои деньги. Это займет несколько недель, но вы их получите.

— Хорошо, — опять сказала Ребекка.

— Это не проблема, милочка. Это вовсе не проблема.



На следующий день Ребекка оглядывала приемную врача, чтобы найти что-то, что можно было бы стащить. Кроме журналов, там не было почти ничего подходящего. Похоже, что они так все и задумали, даже плечики для пальто были такие, что не снимаются с вешалки. Однако на подоконнике стояла небольшая стеклянная вазочка, простенькая, совершенно обыкновенная, с бледными следами коричневатого пятна на дне.

— Сейчас доктор вас посмотрит, — сказала Ребекке медсестра.

Ребекка пошла следом за ней по коридору, вошла в кабинет. Закатала рукав — проверить кровяное давление.

— Как ведет себя ваш желудок? — спросила сестра.

— Хорошо, — ответила Ребекка. — Нет, не хорошо. Маалокс фактически не помогает.

Медсестра сняла манжет с липучкой с руки Ребекки.

— Скажите об этом доктору, — велела она.

Однако доктор — Ребекка заметила это сразу же — был ею недоволен. Он скрестил руки на закованной в белоснежный халат груди и сжал губы, устремив на Ребекку взгляд неморгающих глаз.

— Он все еще болит, — пробормотала Ребекка. — И…

— И — что?

Она собиралась рассказать ему, как у нее трясутся руки и что она чувствует — что-то с ней всерьез не в порядке.

— И я просто хотела бы знать, почему он все еще болит. — Ребекка опустила глаза — смотрела себе на ноги.

— Ребекка, мы провели вам исследования желудка и кишечника, сделали все необходимые анализы крови. И вам нужно лишь принять наконец то, что с вами все в порядке. Просто у вас чувствительный желудок. Как у многих других людей.

Вернувшись в приемную, Ребекка стала надевать пальто, стоя у окна и выглядывая наружу, будто ее интересовало то, что происходит внизу на парковке. На какой-то момент у нее перестала болеть голова, перестал болеть желудок, она не ощущала ничего внутри, кроме возбуждения, прозрачного и светлого, как свежая вода. Будто сама она превратилась в чистое пламя, каким горит ее зажигалка. Рядом с ней мужчина читал журнал. Женщина подпиливала ногти. Ребекка положила вазочку в рюкзачок и ушла.



В тот вечер они оба сидели на полу, смотрели по телевизору старый фильм. Любой, кто заглянул бы в окно, увидел бы, что Ребекка сидит, прислонясь к дивану, а Дэвид, рядом с ней, держит в руке бутылку сельтерской: на вид — совершенно обычная пара.

— Девчонкой я никогда ничего не крала из магазина, — сказала Ребекка.

— А я крал, — признался Дэвид, не отрывая взгляда от экрана. — Как-то украл ручные часы в аптечном магазине, где работал. Я много вещей своровал.

— А я — никогда. Я не воровала, потому что боялась, что меня поймают, — объяснила Ребекка, — а вовсе не потому, что это дурно. То есть, я хочу сказать, я понимала, что это дурно, но не крала вовсе не поэтому.

— А я даже подарок ко дню рождения моей матери и тот в магазине украл, — похвастался Дэвид и усмехнулся. — Что-то вроде брошки.

— Вероятно, большинство ребят в какое-то время это делают, — предположила Ребекка. — Только, я думаю, мне трудно судить. Когда я маленькая была, я никогда не ходила в гости к другим детям и они никогда ко мне домой не приходили. — Дэвид ничего не ответил. — Мой отец говорил — это не подобает… Дети священника не должны выказывать предпочтение кому-то из других детей. В таком маленьком городе, как наш, — разъяснила Ребекка.

Дэвид не отрывал глаз от экрана.

— Омерзительно, — заявил он. — Смотри, не отвлекайся. Люблю этот эпизод. Этого парня сейчас винтом корабля на куски изрубит.

Ребекка смотрела в окно — в ночную тьму.

— Потом я перешла в девятый класс, и отец решил, что церковь не должна больше тратиться на экономку для нас, и я стала сама готовить. Я готовила специальные блюда для него, практически насквозь пропитанные сливочным маслом. Ох, господи! — вздохнула она.

— Ух ты! — воскликнул Дэвид. — Вот это да! Смотри, его уже разрубило. Жуть!

— Могу поспорить, что по закону это делает меня чем-то вроде преступницы.

— Что такое, солнышко? — спросил Дэвид. Но Ребекка не повторила того, что произнесла. Дэвид погладил ее ступню. — Мы наших детей по-другому станем воспитывать. Не беспокойся.

Ребекка и тут ничего не сказала.

— Замечательный фильм. — Дэвид сел поудобнее, опершись о ее ноги. — Просто замечательный. Через минуту этой кошке голову отрубят.



В баре что-то происходило. Три полицейские машины въехали на парковку, и мигалки их не были выключены — они сверкали и тогда, когда полицейские скрылись в помещении бара. Ребекка ждала у кухонного окна, а отсветы полицейских огней бежали по ее плечу, по полу кухни. Двое полицейских вышли из бара с человеком между ними, руки его были завернуты за спину. Его поставили спиной к машине, и один из полицейских сказал ему: «Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. — Тон полицейского не был ни добрым, ни недобрым, но голос его звучал четко и ясно. — Вы имеете право пригласить адвоката. Если вы не можете оплатить услуги адвоката, вы имеете право воспользоваться услугами адвоката, назначенного вам». Это звучало как стихи, точно так — как стихи — звучит на слух Библия, если вам ее правильно читают.

Вскоре из бара вышел третий полицейский, и почти сразу они усадили того человека на заднее сиденье, а потом все три машины уехали. Теперь, без их вспыхивающих огней, кухня казалась темной. Ребекка смогла разглядеть маалоксную ложку у угла раковины, несколько пятнышек на ней поблескивали белым. Довольно долго Ребекка сидела у кухонного стола в темноте. Она представляла себе приемную врача, улицы, по которым проезжал автобус, чтобы добраться туда. В городке Мейзи-Миллз никакие автобусы ночью не ходят. Ей понадобится чуть ли не полчаса, чтобы дойти туда, подумала она. «Если не можешь в чем-то разобраться, следи не за тем, что думаешь, а за тем, что делаешь», — как-то сказал ей Джейс.


Она внимательно следила за тем, как берет из-под раковины растопку для барбекюшницы, кладет ее в рюкзачок. Следила за тем, как тихонько вытаскивает из ящика для своего белья старые мамины открытки. На кухне она разорвала каждую из них пополам, и, когда она это сделала, изо рта у нее вырвался какой-то негромкий звук. Она и их положила в рюкзак. Потом положила туда же рубашку, которую заказывала для Дэвида, и остатки журнала, где увидела объявление о ней. Положила в карман пальто две зажигалки для сигарет.

Осторожно спускаясь по лестнице в холл, она повторяла в уме: «Вы имеете право хранить молчание. Вы имеете право… Вы имеете право… Вы имеете право…»

Арест стоит того, если они так это формулируют.





Река




Накануне — на парковке у библиотеки — Оливия чуть было не наехала на него задом, и, хотя он не закричал, он поднял руку, как бы желая оттолкнуть от себя машину, а может быть, просто от неожиданности. Во всяком случае, Оливия сумела вовремя нажать на тормоз, и Джек Кеннисон, не взглянув на нее, пошел дальше к своей машине — маленькой, красной, сверкающей, — стоявшей на несколько футов дальше.

«Урод старый!» — подумала Оливия.

Джек Кеннисон был высокий человек с большим животом, сутулыми плечами и — как она считала — с надменно-скрытной манерой держать голову, чуть вытянув ее вперед, чтобы ни на кого не глядеть. Он учился в Гарварде, жил в Нью-Джерси, преподавал то ли в Принстонском университете, то ли еще где-то, Оливия не знала точно, но несколько лет тому назад он ушел на пенсию, и они с женой поселились в доме на краю небольшого поля, который построили здесь, в городе Кросби, что в штате Мэн. В те дни Оливия как-то сказала мужу: «Глупость какая — всаживать такие деньги в дом, который даже не у воды!» И Генри согласился. Ей было известно, что Джек Кеннисон окончил Гарвард, по той причине, что официантка в кафе у марины говорила, что он всем об этом сообщает.

«Как противно», — сказал Генри с искренним отвращением. Им самим не пришлось разговаривать с Кеннисонами, они лишь проходили мимо них в городе или иногда видели их в кафе у марины во время завтрака. Генри всегда говорил: «Здравствуйте!» — и миссис Кеннисон отвечала на приветствие. Она была маленькая женщина, всегда готовая улыбнуться.

«Думаю, она всю жизнь проводит, пытаясь как-то сгладить его невоспитанность», — говорила Оливия, и Генри кивал. Генри не всегда так уж горячо встречал новоприбывших — летних отдыхающих или тех, кто выходил на пенсию и приезжал на побережье провести оставшиеся дни под косыми лучами северного солнца. Обычно это были люди с деньгами, и часто — с раздражающей убежденностью в неотъемлемом собственном праве. Например, один из новоприбывших счел себя вправе опубликовать в местной газете статью, где высмеивались местные жители: утверждалось, что они холодны и отстраненны. А еще была женщина, которая, по слухам, спрашивала у своего мужа в магазине Муди, почему это все жители в этом штате толстые и почему все они кажутся умственно отсталыми? Тот, кто эту историю рассказывал, утверждал, что та женщина была еврейка из Нью-Йорка, так что тут еще был и такой подтекст. Даже сейчас оставались люди, которые скорее предпочли бы поселить у себя в городе мусульманскую семью, чем терпеть оскорбления от евреев из Нью-Йорка. Джек Кеннисон не был ни тем ни другим, однако он был не местный житель и имел надменный вид.

Когда официантка из кафе у марины доложила, что у Кеннисонов есть дочь-лесбиянка, которая живет в Орегоне, и что мистер Кеннисон не желает с этим примириться, Генри сказал: «Ох, это нехорошо. Нужно принимать своих детей такими, какие они есть, какими бы они ни были».

Разумеется, Генри не пришлось подвергнуться такому испытанию: Кристофер не был голубым. Генри прожил достаточно долго, чтобы застать развод сына с женой, но обширный инсульт вскоре после этого, — Оливию никто никогда не убедит, что не в результате этого, — парализовал Генри и не позволил ему узнать, что Кристофер снова женился. Генри умер в инвалидном доме до рождения внука.

Прошло полтора года, а у Оливии все еще при мысли об этом сжималось сердце так сильно, что она казалась себе пакетиком кофе в вакуумной упаковке: вот и сейчас она судорожно вцепилась в руль машины и наклонилась вперед в мерцающем свете зари, вглядываясь сквозь лобовое стекло. Она выехала из дому, когда было еще темно — Оливия часто так делала, — и рассветало обычно уже на извилистой, обрамленной деревьями дороге в город: ехать ей надо было двадцать минут. Каждое утро происходило одно и то же: долгая поездка на машине, остановка у пончиков «Данкин-донатс», где девушка-филиппинка помнила, что Оливия любит, когда ей в кофе добавляют лишнюю порцию молока; там Оливия брала газету и несколько пончиков без начинки (она обычно просила три, но официантка всегда подбрасывала один лишний) и возвращалась в машину почитать газету и скормить пару пончиков собаке на заднем сиденье. К шести часам, как она полагала, становилось уже безопасно пройти по пешеходной дорожке вдоль реки, хотя она никогда не слышала о каких-нибудь неприятностях на тропе. В шесть утра там прогуливались, главным образом, люди пожилые, и можно было пройти хорошую милю, прежде чем кто-то попадется тебе на глаза.

Оливия поставила машину на усыпанной гравием парковке, достала из багажника кроссовки, влезла в них, затянула шнурки и отправилась в путь. Это была самая лучшая и единственно терпимая часть дня. Три мили в одном направлении, три — в обратном. Ее единственной надеждой было то, что такое ежедневное упражнение сможет продлить ей жизнь. «Пусть она будет быстрой», — в этот миг подумала она, имея в виду смерть. Мысль эта приходила ей в голову по нескольку раз в день.



Оливия прищурилась. Близ каменной скамьи, в конце первой мили, на тропе лежало скорченное человеческое тело. Оливия встала как вкопанная. Человек был стар — это она смогла разглядеть, сделав несколько осторожных шагов поближе к нему, — лысеющая голова, большой живот. Боже милосердный! Она ускорила шаг. Джек Кеннисон лежал на боку, поджав колени, как будто он просто решил тут вздремнуть. Она наклонилась к нему и увидела, что глаза его открыты. Глаза у него оказались очень голубые.

— Вы умерли? — спросила она громко.

Его глаза задвигались, взглянули прямо ей в глаза.

— Скорее всего — нет.

Оливия посмотрела на его грудь, на большой живот под курткой фирмы «Л. Л. Бин». Потом посмотрела в том и другом направлении — вверх и вниз вдоль тропы. Нигде ни души.

— Вас что — ножом ударили или подстрелили? — спросила она и придвинулась ближе.

— Нет, — ответил он. Потом добавил: — Впрочем, я не помню.

— А пошевелиться вы можете?

— Не знаю. Я не пробовал.

Однако живот его двигался — очень медленно — вверх-вниз.

— Так попробуйте. — Оливия дотронулась кроссовкой до его черного башмака на толстой подошве. — Попробуйте подвигать этой ногой.

Нога подвинулась.

— Отлично, — одобрила Оливия. — Попробуйте рукой.

Очень медленно рука Кеннисона передвинулась на живот.

— У меня нет этой штуки — сотового телефона, — сказала Оливия. — Сын все время обещает мне его купить, но никак не соберется. Я вернусь к машине и поеду позвать кого-нибудь.

— Не надо, — сказал Джек Кеннисон. — Не оставляйте меня одного.

Оливия стояла в нерешительности. До ее машины — целая миля. Она посмотрела на него — он так и лежал на тропе, его голубые глаза не отрывались от ее лица.

— Так что же случилось? — спросила она.

— Не знаю, — ответил он.

— Тогда вам надо попасть к врачу.