Опоздавшие

– А меня Эмма.

– Я знаю.





56

Эмма




Холлингвуд

Октябрь, 2002



Эмма расположилась на отшибе общего разговора, чувствуя себя крохотной малонаселенной страной, соседкой великой державы, о чем извещала невидимая карта, существовавшая только в воображении самой Эммы и ее однокашников.

Она пансионерка, а вокруг приходящие ученики.

В просторном зале, предназначенном для приема гостей, на другом берегу паркетного моря группа парней в черных пиджаках и галстуках беседовала возле огромного камина, напоминавшего, скорее, вход в тоннель.

Эмма притворилась, будто читает, дабы создать впечатление, что островом стала по собственному выбору. Она уставилась на страницу обязательных к прочтению «Заснеженных кедров», повествующих о чужаке, которого обвинили в убийстве члена сплоченной общины.

Эмма застряла на слове «опоздала». Уже на неделю, если не больше. Примерно. Она не отмечала дни в календаре, поскольку раньше в том не было никакой нужды.

Опоздала. Слово окутывало, лезло со всех сторон.

Смотри опоздаешь на автобус.

Не опоздай на хор.

Черкни ей, что мы опоздаем.

Погребальным звоном – поздно, поздно, поздно, поздно, поздно – оно звучало в пятикратном бое напольных часов в углу зала. В будни их перезвон был не слышен за шумом голосов. Но сегодня суббота. Обед позже.

– Прости, что опоздала, – сказала мать, когда Эмма села в машину. – Заезжала за папиным лекарством.

От слова «папиным» у Эммы засосало под ложечкой.

– Может, пригласишь подругу к нам на ужин? – спросила мать. Годы в пансионе она считала лучшим временем своей жизни.

Я не хочу здесь учиться! – едва не выпалила Эмма, но обрадовалась невозможности продолжить разговор – мать сосредоточенно вела джип по подвесному мосту, визжавшему цепями и скрипевшему плохо подогнанными брусьями.

Чтобы мать восприняла известие, его надо смягчить по примеру того, как в Холлингвуде открывали законопаченные на зиму окна: оберегая раму, молоток обертывали полотенцем.





* * *


– Добро пожаловать, ягодка моя. Я приготовила тебе курочку с пюре, – сказала Арлетт. Для нее Эмма всегда оставалась пятилетней девочкой, за что та была ей признательна.

Ужин проходил почти в полном молчании. Звякали столовые приборы, мать пыталась завязать разговор.

– Ты сегодня гулял, папа? – громко спросила она.

Ей сорок девять, а у нее еще есть отец. Эмме скоро шестнадцать. В этом году день ее рождения выпал на понедельник. Ужасно провести его среди незнакомцев, которым до тебя нет дела. К тому времени уже будет известно, беременна она или нет.

Дед не откликнулся. Он увлеченно насаживал маленький помидор на вилку. Ему девяносто три, а он еще хоть куда, если не считать трости и слухового аппарата. Частенько дед приглушал или отключал его звук вообще.

– Гулял, гулял. – Арлетт поставила корзинку с хлебом на стол. – Мы хорошо погуляли.

– Спасибо тебе, – пробормотала мать, одарив ее теплым взглядом.

С дедом они не очень-то ладили. Будь ее воля, сидела бы в кухне и болтала с Арлетт. Что, кстати, предпочла бы и Эмма. А почему они не пригласят Арлетт к столу, предложив ей пустующий отцовский стул справа от Эммы? Да нет, в Холлингвуде, где всё заведено раз и навсегда, прислугу не сажают за стол вместе с хозяевами.

Дед переключил внимание на курицу. Ел он в европейской манере, пользуясь ножом и вилкой. А вот Эмму приучали обходиться без ножа.


Мать пыталась втянуть ее в разговор:

– А как… А когда…

Эмма жевала как можно медленнее и только кивала – с набитым ртом говорить неприлично.

Подали голос часы на камине, звон их слился с боем часов на лестничной площадке. Но всё заглушал сигнал тревоги, звучавший в голове Эммы. Он исходил из коробочки в ее рюкзаке. Она уже прочла инструкцию. Ответ будет достоверным только в том случае, если тест сделан утром.

– Ты подумала, как отметить свой день рождения? – протыкая вилкой брюссельскую капусту, спросила мать, хотя уже не раз задавала этот вопрос.

– Я не хочу никакого отмечания, мама.

– Может, пригласим твоих друзей в ресторан?

– У меня нет друзей.

– Впереди еще три недели, они появятся. Или пригласи свою соседку по комнате Бекки.

– Ее зовут Бекка, мама. И мы не дружим.

Вилка застыла в воздухе.

– С виду она милая. Нужно дать ей шанс, хоть она из Айовы.

– Она из Огайо. – Внезапно для себя Эмма выдала то, что хотела обсудить с матерью наедине: – Троубридж мне надоел. Я хочу в другую школу.

Хорошо бы вернуться в пансион Тэтчер. Она могла бы жить на Грин-стрит, их квартиру еще не продали. Только надо было дождаться удобного момента и один за другим разрушить защитные порядки матери, не пытаясь пробить их тараном.

Вопреки всему представилось, как в квартиру входит отец. Я пришел, говорит он, бросая свой кожаный портфель возле двери. Я дома.

– Милая, давай подождем до следующего семестра, – тихо промолвила мать. – Если и тогда тебе будет плохо…

– Будет. – Из остатков пюре Эмма вилкой строила бруствер. – Я ненавижу Троубридж и хочу в нормальную школу.

Дед оторвал взгляд от тарелки.

– Как дела у моей однокашницы по Троубриджу? – спросил он.

Мать глазами подала остерегающий знак. Только сейчас Эмма сообразила, что за ее обучение платит, видимо, дед.

– Что ни говори, скоро у школы столетний юбилей. – Салфеткой, которую так и не развернул, дед промокнул губы.

Он окончил Троубридж в 1928-м. В застекленном книжном шкафу стоял его выпускной альбом. На фото ряды учеников, выглядевших взрослыми дяденьками: короткие стрижки, напомаженные волосы разделены прямым пробором; все в белых рубашках с галстуками, бриджах, полосатых носках и ботинках на шнуровке вроде конькобежных.

Если б Эмма осталась в Троубридже, она бы училась в юбилейном классе. «Добро пожаловать на столетие в 2005-м!» – гласила растяжка, до сих пор висевшая над порт-кулисом, на фоне которого в первый день занятий сфотографировался весь класс, кроме Эммы. Тогда она еще не знала, что такое порт-кулис и где он находится, и опоздала на съемку. Возможно, ее отсутствие на фотографии было знаком.

– Всё хорошо, дедуля. – Эмма назвала его, как в детстве. У ее ребенка может быть прадед.

– Помню, как первое время на том берегу я тосковал по дому.

У Эммы навернулись слезы.

– Моя нянька пекла превосходные лепешки. Тонкие, но очень сочные. Пока не продали молочную ферму Бомонтов, нам доставляли отличное масло. Наряду с прочим я жутко скучал по этим лепешкам. Корзинку с ними нянька втихаря передавала молочнику, тот – школьным кухаркам, а те – мне. Легчало неимоверно. Еда – отменное снадобье от невзгод.

Словно вспомнив об укрепляющем свойстве хлеба, дед снял крышку с серебряной масленки и густо намазал маслом ломоть, который взял из хлебной корзинки. Вот еще чем отличались мать и Арлетт. Первая подавала масло, твердое как камень, прямо из холодильника. А вторая, думая о людях, давала ему оттаять.

– Сейчас там кормят хорошо, папа, – сказала мать.

Что правда, то правда. В столовой готовили пасту, панини, всевозможные салаты и бургеры, устраивали дни тайской, индийской, французской и итальянской кухни. Но кормежка – не повод остаться в этой школе.

– Твоего прапрадеда, построившего этот дом, отправили в пансион, когда ему было всего восемь лет, – сказал дед. – Ты знала об этом?

Эмма покачала головой – нет, даже не слышала.

– До школы в Эллсворте было одиннадцать миль. В первую же неделю Финеас сбежал домой и всю дорогу прошел пешком. Его только отругали и отправили назад.

– Ой, папа, когда это было! – вмешалась мать. – Но это жестоко – отправить его обратно. Восьмилетнего ребенка!

Может, этой историей деда просто пытались удержать в Троубридже? – подумала Эмма. Значит, он тоже хотел сбежать? Ему не пришлось бы топать одиннадцать миль. Всего-то обойти половину озера.

– Его не пустили опять пешкодралом. – Дед добавил масла на остаток хлеба. – Отвезли в бричке.

– В чем? – не поняла Эмма.